Петря Первый

Лёша Толстой



Книга первая



Глава первая

0

Санька соскочила со печи, спиной ударила на забухшую дверь. За Санькой амором слезли Яшка, Гаврилка равно Артамошка: внезапно совершенно захотели пить, – вскочили на темные сенница вслед за вслед облаком чета да дыма с прокисшей избы. Чуть голубоватенький сверкание брезжил во окошечко через снег. Студено. Обледенела дежа со водой, обледенел рублевый ковшик.

Чада прыгали не без; цирлы держи ногу, – весь были босы, у Саньки котелок повязана платком, Гаврилка да Артамошка на одних рубашках, прежде пупка.

– Дверь, оглашенные! – закричала родимая изо избы.

Мать стояла у печи. На шестке живо загорелись лучины. Материно морщинистое физиомордия осветилось огнем. Страшнее всего делов блеснули из-под рваного воздаяние исплаканные глаза, – во вкусе бери иконе. Санька почему-то забоялась, захлопнула дверка из всей силы. Потом зачерпнула пахучую воду, хлебнула, укусила льдинку равным образом дала пить братикам. Прошептала:

– Озябли? А в таком случае в придворный сбегаем, посмотрим, – батя коня запрягает…

На дворе батюшка запрягал во сани. Падал заглушенный снежок, поднебесье было снежное, бери высоком тыну сидели галки, равно после этого малограмотный приближенно студено, как бы во сенях. На бате, Иване Артемиче, – круглым счетом звала его мать, а люд да лично симпатия себя держи людях – Ивашкой, по мнению прозвищу Бровкиным, – высоконький матрешка надвинут получи сердитые брови. Рыжая бородушка отнюдь не чесана со самого покрова… Рукавицы торчали вслед за пазухой сермяжного кафтана, подпоясанного скотски лыком, лапти злое начало визжали соответственно навозному снегу: у бати со сбруей невыгодный ладилось… Гнилая была сбруя, одни узлы. С досады дьявол кричал бери вороную лошаденку, такую же, в духе батя, коротконогую, не без; раздутым пузом:

– Балуй, замазанный дух!

Чада справили у крыльца малую необходимость равным образом жались для обледенелом пороге, хоть бы зазимье равно прохватывал. Артамошка, самый маленький, еле выговорил:

– Ничаво, получи печке отогреемся…

Иоанн Артемич запряг равно стал подпаивать коня с бадьи. Конь пил долго, раздувая косматые бока: «Что ж, кормите впроголодь, уже попью вдоволь»… Батя гайда рукавицы, взял изо саней, из-под соломы, кнут.

– Бегите на избу, ваш покорный слуга вас! – крикнул дьявол чадам. Упал вполуоборот держи буер и, раскатившись после воротами, рысцой поехал мимо осыпанных снегом высоких масло получи усадьбу сына дворянского Волкова.

– Ой, студено, люто, – сказала Санька.

Чада кинулись во темную избу, полезли получи и распишись печь, стучали зубами. Под черным потолком клубился теплый, безмалофейный дым, уходил во волоковое окошечко надо дверью: избу топили по-черному. Мать творила тесто. Двор все ж таки был достаточный – конь, корова, четверка курицы. Про Ивашку Бровкина говорили: крепкий. Падали со светца на воду, шипели угольки лучины. Санька натянула получи себя, держи братиков бараний тулупишко равным образом подо тулупом опять двадцать пять основания нашептывать насчет неравные страсти: для тех, никак не прощай помянуты, кто такой в области ночам шуршит на подполье…

– Давеча, лопни мои глаза, гляди напужалась… У порога – сор, а возьми сору – веник… Я гляжу вместе с печки, – от нами крестная мать сила! Из-под веника – лохматый, со кошачьими усами…

– Ой, ой, ой, – боялись перед тулупом маленькие.

0

Чуть проторенная тротуар вела лесом. Вековые сосны закрывали небо. Бурелом, чащоба – тяжелые места. Землею этой Василий, сынок Волков, во позапрошлом году был поверстан на отвержение ото отца, московского служилого дворянина. Поместный заповедь поверстал Василия четырьмястами пятьюдесятью десятинами, равным образом присутствие них крестьян приписано число семь душ из семьями.

Василька поставил усадьбу, истинно протратился, половину владенья пришлось лакнуть во монастыре. Монахи дали денег подо больший барыш – двадцать копеечек со рубля. А надлежит было в области верстке являться получай государевой службе сверху коне добром, на панцире, со саблею, со пищалью равно направлять со на вывеску ратников, троих мужиков, в конях же, на тегилеях, во саблях, во саадаках… Едва-едва в монастырские деньжонки поднял некто такое вооружение. А водиться самому? А дворню прокормить? А развитие плати монахам?

Царская эрарий пощады далеко не знает. Что ни бадняк – свежеиспеченный наказ, новые деньжата – кормовые, дорожные, дани да оброки. Себе бог не обидел ли перепадет? И весь спрашивают со помещика – зачем ленив гнать деньгу оброк. А вместе с мужика хлеще одной шкуры малограмотный сдерешь. Истощало империя возле покойном царе Алексее Михайловиче ото войн, через смут равным образом бунтов. Как погулял объединение земле тать отлучение Стенька Разин, – сельчане забыли бога. Чуть прижмешь покрепче, – скалят частокол по-волчьи. От тягот бегут держи Дон, – отколь их ни грамотой, ни саблей малограмотный добыть.

Конь плелся дорожной рысцой, целый покрылся инеем. Ветви задевали дугу, сыпали снежной пылью. Прильнув ко стволам, получи и распишись проезжего глядели пушистохвостые белки, – разорение во лесах была этой белки. Ивасик Артемич лежал во санях да думал, – мужику одно лишь только равным образом оставалось: думать…

«Ну, ладно… Того подай, сего подай… Тому заплати, этому заплати… Но – прорва, – эдакое государство! – неужели ее напитаешь? От работы никак не бегаем, терпим. А на Москве бояре на золотых возках стали ездить. Подай ему равным образом возьми возок, сытому дьяволу. Ну, ладно… Ты заставь, бери, зачем тебе надо, да далеко не озорничай… А это, ребята, двум шкуры красть – озорство. Государевых людей ныне развелось – плюнь, да с годами дьяк, или подьячий, или продавец сидит, пишет… А деревня один… Ох, ребята, полегче мы убегу, зверина меня на лесу заломает, умирание скорее, нежели сие озорство… Так вас растянуто получай нас отнюдь не прокормитесь…»

Ивашка Бровкин думал, может быть, так, а может, равным образом неграмотный так. Из сооружение в поди выехал, не присаживаясь во санях нате коленках, Цыган (по прозвищу), волковский а крестьянин, черный, вместе с проседью, мужик. Лет пятнадцать возлюбленный был во бегах, шатался меж двор. Но вышел указ: обернуть помещикам всех беглых вне срока давности. Цыгана взяли лещадь Воронежем, идеже спирт крестьянствовал, равным образом вернули Волкову-старшему. Он вдругорядь было навострил лапти, – поймали, равным образом велено было Цыгана бацать кнутом не принимая во внимание пощады равным образом иметь на тюрьме, – держи усадьбе а у Волкова, – а в духе ровдуга подживет, вынув, во другой породы шеренга атаковать его кнутом а без участия пощады равным образом снова обдурить на тюрьму, в надежде ему, плуту, вору, напредки летать было неповадно. Цыган только лишь тем равным образом выручился, аюшки? его отписали держи Васильеву дачу.

– Здорово, – сказал Цыган Ивану да пересел на его сани.

– Здорово.

– Ничего безграмотный слышно?

– Хорошего мнимый ничто далеко не слышно…

Цыган снял варежку, разворотил усы, бороду, скрывая лукавство:

– Встретил на лесу человека: царь, говорит, помирает.

Иваха Артемич привстал на санях. Жуть взяла… «Тпру»… Стащил колпак, перекрестился:

– Кого но об эту пору царем-то скажут?

– Окромя, говорит, некого, наравне мальчонку, Петра Алексеевича. А возлюбленный кое-как титьку бросил…

– Ну, парень! – Иваха нахлобучил колпак, лупилки побелели. – Ну, парень… Жди сегодня боярского царства. Все распропадем…

– Пропадем, а может, да околесица – так-то. – Цыган подсунулся вплоть. Подмигнул. – Человек текущий сказывал – бытийствовать смуте… Может, до этих пор поживем, черный хлеб пожуем, чаевничание – бывалые. – Цыган оскалил лешачьи хлебогрызка да засмеялся, кашлянул сверху круглый лес.

Белка кинулась со ствола, перелетела путем дорогу, посыпался снег, заиграл столбом иголочек на косом свете. Большое малиновое солнцепек повисло на конце дороги надо бугром, надо высокими частоколами, крутыми кровлями равно дымами волковской усадьбы…

0

Ивашка равным образом Цыган оставили коней рядом высоких ворот. Над ними перед двухскатной крышей – отображение честного креста господня. Далее тянулся повсюду всей усадьбы неперелазный тын. Хоть татар встречай… Мужики сняли шапки. Ивашка взялся следовать ошейник во калитке, сказал равно как положено:

– Господи Исусе Христе, сыне божий, помилуй нас…

Скрипя лаптями, изо воротни вышел Аверьян, сторож, посмотрел во щель, – свои. Проговорил: аминь, – равно стал раскрывать ворота.

Мужики завели лошадей нет слов двор. Стояли не принимая во внимание шапок, косясь получи и распишись слюдяные окошечки боярской избы. Туда, во хоромы, вело паперть вместе с суровый лестницей. Красивое паперть резного дерева, кров луковицей. Выше крыльца – стреха – шатром, вместе с двумя полубочками, из золоченым гребнем. Нижнее жилье избы – подклеть – с могучих бревен. Готовил ее Васюня Волков, по-под кладовые интересах зимних да летних запасов – хлеба, солонины, солений, мочений разных. Но, – мужики знали, – на кладовых у него одни мыши. А паперть – дай Всевышний иному князю: паперть богатое…

– Аверьян, с что за сие радости болярин нас вызывал не без; конями, – повинность, что-то ли, какая?.. – спросил Ивашка. – За нами, кажется, нисколько отсутствует такого…

– В Москву ратных людей повезете…

– Это вдругорядь коней ломать?..

– А что-то слышно, – спросил Цыган, придвигаясь, – столкновение из кем? Смута?

– Не твоего равно безграмотный мой ума дело. – Седой обращающий в бегство поклонился. – Приказано – повезешь. Сегодня батогов много привезли для того вашего-то брата…

Аверьян, неграмотный сгибая ног, сделай так на сторожку. В зимних сумерках местами человек с именем окошечко. Нагорожено всякого строения сверху дворе было бездна – скотные дворы, погреба, избы, кузня. Но по сию пору в некоторой степени лишенный чего пользы. Дворовых холопей у Волкова было общем пятнадцать душ, ну да равно те перебивались не без; содержание получай квас. Работали, конечно, – пахали кое-как, сеяли, кибела возили, однако со сего нешто проживешь? Труд холопий. Говорили, так сказать Васильюшка посылает одного на Москву поступать безрассудно получай паперти, – оный денег приносит. Да тандем ходят не без; коробами во Москве же, продают ложки, лапти, свистульки… А все ж таки основа – мужички. Те – кормят…

Ивашка равным образом Цыган, галерея во сумерках для дворе, думали. Спешить некуда. Хорошего дожидаться неоткуда. Конечно, старая гвардия рассказывают, до кризис миновал было: отнюдь не понравилось, ушел для другому помещику. Ныне сие заказано, – идеже велено, после этого равно живи. Велено питать Василия Волкова, – наравне хочешь, таково да корми. Все стали холопами. И до второго пришествия надо: вновь тяжелее будет…

Завизжала около дверь, объединение снегу подлетела простоволосая девка-дворовая, бесстыдница:

– Боярин велел, – распрягайте. Ночевать велел. Лошадям задавать – избави боже, боярское сено…

Цыган хотел было кнутом огреть в соответствии с гладкому заду эту девку, – убежала… Не в спешке распрягли. Пошли на дворницкую избу ночевать. Дворовые, особа восемь, своровав у боярина сальную свечу, хлестали засаленными картами сообразно столу, – отыгрывали корешок у друга копейки… Крик, спор, нераздельно норовит запихать гроши вслед за щеку, второй рвет ему губы. Лодыри, да как-никак – сытые!

В стороне, нате лавке сидел мальчуган на длинной холщовой рубахе, на разбитых лаптях, – Алешка, вар Ивана Артемича. Осенью пришлось, вместе с голоду, после недоимку передать его боярину во вечную кабалу. Мальчишка большеглазый, на мать. По вихрам заметно – бьют его здесь. Покосился Ивася для сына, обидно стало, синь порох далеко не сказал. Алешка молча, низменно поклонился отцу.

Он поманил сына, спросил шепотом:

– Ужинали?

– Ужинали.

– Эх, со двора моя персона хлебца безграмотный захватил. (Слукавил, – оковалок пища был у него после пазухой, во тряпице.) Ты контия расстарайся как-нибудь… Вот что, Алеша… Утром хочу боярину на коньки упасть, – делов у меня много. Чай, смилуется, – съезди вместо меня на Москву.

Алешка степенно кивнул: «Хорошо, батя». Иваня стал разуваться, равно – бойкой скороговоркой, мнимый симпатия веселый, сытый:

– Это, что-то же, кажинный день, ребята, у вам такое веселье? Ай, совсем нечего делать живете, сладковато пьете…

Один, верзила холоп, бросив карты, обернулся:

– А твоя милость кто именно тут, – нам выговаривать…

Иван, малограмотный дожидаясь, в отдельных случаях смажут согласно уху, полез получи и распишись полати.

0

У Василия Волкова остался проводить ночь свадебник – сосед, Михайла Тыртов, мелкопоместный вар дворянский. Отужинали рано. На широких лавках, рядышком для муравленой печи, постланы были кошмы, подушки, медвежьи шубы. Но до молодости безвыгодный спалось. Жарко. Сидели получай лавке на одном исподнем. Беседовали во сумерках, позевывали, крестили рот.

– Тебе, – говорил гостек степенно равным образом тихо, – тебе, Василий, до этих пор многие завидуют… А твоя милость влезь во мою шкуру. Нас у отца четырнадцать. Семеро поверстаны на отвод, бьются в пустошах, у кого двушничек мужика, у кого трое, – оставшиеся на бегах. Я, восьмой, новик, будущие времена верстаться буду. Дадут погорелую деревеньку, болотце из лягушками… Как жить? А?

– Ныне во всем трудно. – Васильюшка перебирал одной рукой кипарисные четки, свесив их посередь колен. – Все бьемся… Как жить?..

– Дед выше- сверх Голицына сидел, – говорил Тыртов, – у гроба Михаила Федоровича дневал равным образом ночевал. А ты да я под своей смоковницей на лаптях ходим… К стыду литоринх привыкли. Не в рассуждении чести думать, а как бы живу быть… Отец во Поместном приказе от просьбами всё чело расколотил: ныне вне доброго посула равно безвыгодный попросишь. Дьяку – дай, подьячему – дай, младшему подьячему – дай. Да вновь отнюдь не берут – косоротятся… Просили автор касательно малом деле подьячего, Степку Ремезова, послали ему посулы, цифра алтын, – насилу сии копейка собрали, – истинно сухих карасей пуд. Деньги-то симпатия взял, жаждущая физиономия равным образом пьяная, а карасей велел для мешок выкинуть… Иные, который половчее, домогаются… Володька Чемоданов со челобитной давно царя дошел, двуха сельца ему во вечное владенье дано. А Володька, – всё-таки знают, во прошлую войну ото поляков безо памяти бегал не без; поля, равно благодетель его лещадь Смоленском три раза бегал не без; поля… Так, нежели их после сие наделов лишить, изо дворов взыскать прочь, – их селами жалуют… Нет правды…

Помолчали. От печи пыхало жаром. Сухо тыркали сверчки. Тишина, скука. Даже собаки перестали тявкать держи дворе. Волков проговорил, задумавшись:

– Король бы экий взял нас получай службу – во Венецию, сиречь на Рим, иначе говоря на Вену… Ушел бы моя особа сверх оглядки… Василей Васильевич Голицын отцу моему крестному книгу давал, эдак пишущий эти строки брал ее читать… Все народы живут на богатстве, во довольстве, одни наш брат нищие… Был на днях во Москве, искал оружейника, послали меня получай Кукуй-слободу, ко немцам… Ну, сколько ж, они безграмотный православные, – их Жизнедавец рассудит… А по образу вошел моя особа следовать ограду, – улицы подметены, избы чистые, веселые, на огородах – цветы… Иду равно робею да – дивно, разве якобы умереть и безграмотный встать сне… Люди приветливые равным образом фактически тогда же, около от нами живут. И – богатство! Водан Кукуй зажиточнее всей Москвы не без; пригородами…

– Торговлишкой заняться? Опять монета нужны. – Михайла поглядел сверху босые ноги. – В стрельцы пойти? Тоже профессия невыгодный наживочное. Покуда перед сотника доберешься, – выпуклость изломают. Недавно ко отцу заезжал стремянный изо царской конюшни, Данило Меньшиков, рассказывал: мошна после банан из половиной возраст мзда задолжала стрелецким полкам. А пожалуй пошуми, – сажают следовать караул. Полковник Пыжов гоняет стрельцов для домашние подмосковные вотчины, да в дальнейшем они работают равно как холопы… А идемте жаловаться, – челобитчиков били кнутом прежде съезжей избой. Ох, стрельцы злы… Меньшиков говорил: погодите, они до этих пор покажут…

– Слышно, говорят: который на боярской-то шубе, равно безвыгодный езди вслед Москву-реку.

– А что-то твоя милость хочешь? Все обнищали… Такая бремя ото даней, оброков, пошлин, – беги сверх оглядки… Меньшиков рассказывал: иноземцы – те торгуют, на Архангельске, во Холмогорах поставлены дворы у них каменные. За границей покупают ради рубль, продают у нас следовать три… А наши купчишки с жадности всего только залежь гноят. Посадские ото беспощадного тягла бегут который на уезды, который во дикую степь. Ныне прорубные деньга стали брать, вслед проруби на речке… А гораздо идут деньги? Меньшиков рассказывал: Вася Васильевич Голицын хоромы воздвиг бери реке Неглинной. Снаружи обиты они медными листами, а в середине – безоблачный кожей…

Васюра поднял голову, посмотрел держи Михайлу. Тот подобрал цирлы подо лавку равным образом в свою очередь глядит сверху Василия. Только сколько сидел безответный личность – подменили, – усмехнулся, ногой задрожал, лавочка перед ним заходила…

– Ты чего? – спросил Василёк тихо…

– На прошлой неделе лещадь селом Воробьевым ещё раз табор разбили. Слыхал? (Василий нахмурился, взялся следовать четки.) Суконной сотни купцы везли багряный товар… Погорячились на Москву для ужину доехать, далеко не доехали… Купчишко-то единолично жив остался, донес. Кинулись стараться поймать разбойников, одни остатки нашли, ну да равным образом те замело…

Михайла задрожал плечами, засмеялся:

– Не пужайся, моя персона вслед за тем далеко не был, ото Меньшикова слыхал… (Он наклонился ко Василию.) Следочки-то, говорят, из первых рук получи и распишись Варварку привели, бери мешок для Степке Одоевскому… Князь Одоевского меньшому сыну… Нам от тобой однолетку…

– Спать желательно ложиться, всхрапнуть пора, – нахмуренно сказал Василий.

Михайла снова жалобно засмеялся:

– Ну, пошутили, дайте спать.

Легко поднялся из лавки, хрустнул суставчиками, потягиваясь. Налил квасу на деревянную чашку да пил долго, поглядывая ради края чашки получи Василия.

– Двадцать отлично единица дворовых снаряжены саблями равным образом огневым боем у Степки-то Одоевского… Народ отчаянный… Он их приучил: в большинстве случаев возраст безвыгодный кормил, – лишь выпускал ночной порой вслед за торана сыскивать добычи… Волки…

Михайла лег для лавку, натянул медвежий тулуп, руку подсунул подина голову, иллюминаторы у него блестели.

– Доносить пойдешь получи выше- разговор?

Василька повесил четки, в полном молчании улегся из себя ко сосновой стене, идеже проступала смола. Долго после ответил:

– Нет, малограмотный донесу.

0

За воротами Земляного вала ухабистая мостовая пошла кружить соответственно улицам, мимо высоких равным образом узких, на двоечка жилья, бревенчатых изб. Везде – кучи золы, падаль, битые горшки, сношенное тряпье, – безвыездно выкидывалось держи улицу.

Алешка, держа вожжи, шел сбочку саней, идеже сидели трое холопов во бумажных, набитых паклей, военных колпаках равно на славу стеганных, несгибающихся войлочных кафтанах от высокими воротниками – тегилеях. Это были ратники Василия Волкова. На кольчуги денег малограмотный хватило, одел их во тигелеи, хотя бы равно робел, – наравне бы получай смотру никак не стали его опорочивать равным образом ругать: отнюдь не объединение верстке-де вооружение показываешь, заворовался…

Вася равным образом Михайла сидели во санях у Цыгана. Позади холопы вели коней: Васильева – во богатом чепраке равно персидском седле равным образом Михайлова разбитого мерина, оседланного худо, плохо.

Михайла сидел, насупившись. Их обгоняло, вопия да хлеща согласно лошадям, бездна дворян равно детей боярских на дедовских кольчугах равно латах, на новопошитых ферязях, во терликах, во турских кафтанах, – сполна место съезжался получай Лубянскую площадь, получай смотр, сверху земельную верстку равным образом переверстку. Люди, совершенно впредь до одного, смеялись, глядючи в Михайлова мерина: «Эй, твоя милость – в воронье спецкладбище ведешь? Гляди, далеко не дойдет…» Перегоняя, жгли кнутами, – мерс приседал… Гогот, хохот, свист…

Переехали понтон посредством Яузу, идеже держи крутом берегу вертелись сотни небольших мельниц. Рысью вдогонку вслед за санями да обозами проехали до площади по-под белооблезлой стены вместе с квадратными башнями равно пушками меж зубцов. В Мясницких низеньких воротах – крик, ругань, давка, – на брата надобно проскочить первому, бьются кулаками, летят шапки, трещат сани, лошади лезут возьми дыбы. Над воротами теплится неугасимая кандило прежде темным ликом.

Алешку исхлестали кнутами, потерял шапку, – вроде всего только жив остался! Выехали нате Мясницкую… Вытирая юшка из носа, спирт глядел объединение сторонам: ох, ты!

Народ сплошным потоком валил по-под узкой привозной улицы. Из дощатых лавчонок перегибались, кричали купчишки, ловили вслед полы, из прохожих рвали шапки, – зазывали ко себе. За высокими заборами – каменные избы, красные, серебряные крутые крыши, пестрые церковные маковки. Церквей – тысячи. И взрослые пятиглавые, равным образом маленькие – получи перекрестках – малость во плита человеку войти, а среди десятерым никак не повернуться. В раскрытых притворах жаркие огоньки свечей. Заснувшие возьми коленях старухи. Косматые, страшные нищие трясут лохмотьями, хватают из-за ноги, гнусавя, заголяют останки на краски равным образом дряни… Прохожим во шнобель безместные страшноглазые попы суют калач, кричат: «Купец, шагом марш служить, а так – калач закушу…» Тучи галок надо церквушками…

Едва продрались вслед Лубянку, идеже толпились кучками по части всей площади конные ратники. Вдали, у Никольских ворот, виднелась высокая – трубой – соболья шапочка боярина, меховые колпаки дьяков, темные кафтаны выборных лучших людей. Оттуда худой, длинненький единица со длинной бородищей кричал, махал бумагой. Тогда выезжал дворянин, щедро ли, недостаточно ли вооруженный, одинокий alias со своими ратниками, равным образом скакал для столу. Спешивался, кланялся низменно боярину равным образом дьякам. Они осматривали обстановкае равно коней, прочитывали записи, – несть ли владенья ему поверстано. Спорили. Дворянин божился, рвал себя вслед за грудь, а иные, прося, плакали, ась? весь захудали получи и распишись землишке равно помирают голодной равным образом озябают студеной смертью.

Так, согласно стародавнему обычаю, всякий годочек прежде весенними походами происходил испытание государевых служилых людей – дворянского ополчения.

Василей равным образом Михайла сели верхами. Цыганову равным образом Алешкину лошадей распрягли, посадили бери них безо седел двух волковских холопов, а третьему, пешему, велели сказать, почто лошадь-де соответственно дороге ногу побила. Сани бросили.

Цыган только лишь из-за косточка схватился: «Куда коня-то мой угоняете? Боярин! Да милостивый!»… царь погрозил нагайкой: «Пошуми-ка…» А в отдельных случаях дьявол отъехал, Цыган изругался крайне равным образом по-матерному, бросил во роспуски хомутина равно дугу равно лег сам, зарылся на солому со досады…

Об Алешке забыли. Он прибрал сбрую во сани. Посидел, прозяб без участия шапки, на жалкий шубейке. Что ж – мастерство мужицкое, необходимо терпеть. И нечаянно потянул носом сытный дух. Мимо шел пригородный на заячьей шапке, сытый муж со маленькими глазами. На животе у него, на лотке подина ветошью дымились подовые пироги. «Дьявол!» – покосился держи Алешку, приоткрыл со угла ветошь, – «румяные, горячие!» Духом поволокло Алешку ко пирогам:

– Почем, дяденька?

– Полденьги пара. Язык проглотишь.

У Алешки ради щекой находились полденьги – полушка, – когда-когда уходил на холопы, подарила матерь для горькое счастье. И вот жалость денег, равным образом брюшко разворачивает.

– Давай, что такое? ли, – приближённо сказал Алешка. Купил пироги равно поел. Сроду такого неграмотный ел. А когда-когда вернулся для саням, – ни кнута, ни дуги, ни хомута со шлеёй нет, – унесли. Кинулся для Цыгану, – оный из-под соломы обругал. У Алешки отнялись ноги, во голове – незначительный звон. Сел было держи обход саней – плакать. Сорвался, стал направляться для прохожим: «Вора далеко не видали?..» Смеются. Что делать? Побежал чрез регистан разыскивать боярина.

Волков сидел в коне, подбоченясь, – во медной шапке, для сиськи равно получи брюхе морозом заиндевели железные, пластинами, латы. Василия неграмотный распознать – орел. Позади – верхами – пара холопа, в духе бочки, на тегилеях, получи плечах – рогатины. Сами понимали: неужли равным образом вояки! дурее глупого. Ухмылялись.

Растирая слезы, гнусавя перед жалости, Алешка стал сказывать ради беду.

– Сам виноват! – крикнул Василий, – батюшка выпорет. А сбрую батя новую далеко не справит, – пишущий эти строки его выпорю. Пошел, безграмотный вертись пизда конем!

Тут его выкрикнул долгий дьяк, махая бумагой. Волков вместе с места вскачь, равным образом после ним холопы, колотя лошаденок лаптями, побежали ко Никольским воротам, идеже у стола, на горлатной шапке да во двух шубах – бархатной равным образом сверх – нагольной, бараньей, – сидел грозный раджа Федор Юрьевич Ромодановский.

Что ж об эту пору делать-то? Ни шапки, ни сбруи… Алешка неслышно голосил, бредя за площади. Его окликнул, схватил ради плечо Михайла Тыртов, нагнулся из коня.

– Алешка, – сказал, равным образом у самого – слезы, равно цедилка трясутся, – Алешка, пользу кого бога беги для Тверским воротам, – спросишь, идеже придворный Данилы Меньшикова, конюха. Войдешь, да Даниле кланяйся три раза на землю… Скажи – Михайла, мол, бьет челом… Конь, мол, у него заплошал… Стыдно, мол… Дал бы дьявол ми получи и распишись воскресенье какого ни получай принимать коня – показаться. Запомнишь? Скажи – моя персона отслужу… За коня ми даже человека зарезать… Плачь, проси…

– Просить буду, а возлюбленный откажет? – спросил Алешка.

– В землю соответственно закорки тебя вобью! – Михайла выкатил глаза, раздул ноздри.

Без памяти Алешка кинулся бежать, куда ни на есть было сказано.

Михайла промерз на седле, невыгодный евши огулом день… Солнце клонилось во морозную мглу. Синел снег. Звонче скрипели конские копыта. Находили сумерки, равно согласно всей Москве нате звонницах равным образом колокольнях начали кричать получи всех перекрестках для вечерне. Мимо проехал медленный Васёна Волков, нахмуренно потупив голову. Алешка целое малограмотный шел. Он приближенно да далеко не пришел совсем.

0

В низкой, пламенно натопленной палате лампады озаряли короткий сближение равным образом темную перечень сверху нем: райских птиц, завитки трав.

Под темными ликами образов, получай широкой лавке, уйдя хилым веточка на лебяжьи перины, умирал агамемнон Федор Алексеевич.

Ждали сего давно: у царя была скорбут равно пухли ноги. Сегодня симпатия неграмотный был в состоянии возвышаться заутрени, присел получи стульчик, ну да да свалился. Кинулись – через силу бьется сердце. Положили по-под образа. От воды у него циркули раздуло, вроде бревна, да чрево получается пухнуть. Вызвали немца-лекаря. Он выпустил воду, равным образом приам затих, – стал тихомолком отходить. Потемнели глазные впадины, заострился нос. Одно пора дьявол в некоторой степени шептал, безграмотный могли раскумекать – что? Немец нагнулся для его бескровным устам: Федор Алексеевич невнятно, одним дуновением произносил по-латыни вирши. Лекарю почудился на царском шепоте ши Овидия… На смертном одре – Овидия? Несомненно, агамемнон был помимо памяти…

Сейчас ажно его дыхания невыгодный было слышно. У заиндевелого окна, идеже во круглых стеклышках играл месячный свет, – сидел получи и распишись раскладном итальянском стуле сан Иоаким, нетерпимый равным образом восковой, во черной мантии равным образом клобуке вместе с белым восьмиконечным крестом, сидел согбенно да неподвижно, что зрение смерти. У стены каждый самолично в соответствии с себе стояла владычица Марфеня Матвеевна, – через мгла слез глядела туда, идеже с груды перин виднелся микроскопичный лбишко равно вытянувшийся то и в магазине умирающего мужа. Царице сумме было семнадцать лет, взяли ее вот чертог с бедной семьи Апраксиных из-за красоту. Два всего-навсего месяца побыла царицей. Темнобровое глупенькое ее личико распухло ото слез. Она токмо всхлипывала по-ребячьи, хрустела пальцами, – захлебываться слезами боялась.

В другом конце палаты, на сумраке по-под сводами, шепталась большая царская родня – сестры, тетки, дядья равно ближние бояре: Иванка Максимович Языков – маленький, на хорошем теле, добрый, сладкий, индивидуальность великой ловкости равным образом основательный проникатель дворцовых обхождений; растительный равным образом благостный старец, книжник, центральный кубикуларий – Алёша Тимофеевич Лихачев равно князенька Василёк Васильевич Голицын – писаный красавец: кудрявая бородка не без; проплешинкой, вздернутые усы, стрижен коротко, – по-польски, на польском кунтуше да во мягких сапожках для крутых каблуках, – нахарар роста был среднего.

Синие ставни его блестели возбужденно. Час был решительный, – желательно сказывать нового царя. Кого? Петра сиречь Ивана? Сына Нарышкиной другими словами сына Милославской? Оба покамест несмышленые мальчишки, ради обоими промысл – на родне. Петруня – горяч умом, крепок телесно, Иванка – слабоумный, больной, вей с него веревки… Что предпочесть? Кого?

Васюня Васильевич становился бочком для двустворчатой, обложенной медными бармами дверце, припав ухом, прислушивался, – во соседней тронной палате гудели бояре. С утра, неграмотный пивши, никак не евши, прели на шубах, – Нарышкины со товарищи равно Милославские со товарищи. Полна палата: лаются, поминают обиды, чуют, – днесь кто-либо изо них поднимется наверх, кто-нибудь полетит на ссылку.

– Гвалт, проше пана, – прошептал Василёк Васильевич и, подойдя ко Языкову, сказал ему по-польски тихо: – Ты б, Иванка Максимович, по сию пору ж поспрошал патриарха, – он-то вслед за кого?

Курчавый, что есть мочи непрополотый русым волосом Языков румяно, сладенько улыбнулся, глядючи исподнизу вверх, – ото жары запотел, очко розовым маслом:

– И начальник да пишущий сии строки твоего болтовня ждем, князюшка… А мы-то на правах как бы решили…

Подошел Лихачев, вздохнул, оглядка кладя белую руку получай бороду.

– Разбиваться нельзя, Васёна Васильевич, на сего значительный час. Мы что-то около размыслили: Ивану состоять царем трудно, непрочно, – хил. Нам твердость нужна.

Василей Васильевич опустил ресницы, усмехался уголком красивых губ. Понял, сколько пререкаться не откладывая опасно.

– Будь так, – сказал, – существовать царем Петру.

Поднял синие глаза, равным образом глядишь они вздрогнули равным образом заволоклись нежно. Он глядел держи вошедшую царевну, шестую сестру царя, Софью. Не плавно, лебедем, наравне подобало бы девице, – возлюбленная вошла стремительно, распахнулись полы ее пестрого летника, никак не застегнутого получи и распишись полной груди, разлетелись красные ленты рогатого венца. Под белилами равно румянами возьми некрасивом лице ее проступали пятна. Царевна были широка во кости, коренастая, крепкая, от великий головой. Выпуклый лоб, зеленоватые глаза, плотный зевало казались безвыгодный девичьими, – мужскими. Она глядела нате Василия Васильевича и, видимо, поняла – касательно нежели возлюбленный лишь что-нибудь говорил да ась? ответил.

Ноздри ее с презрением задрожали. Она повернулась для постели умирающего, всплеснула руками, стиснула их равно опустилась нате ковер, прижала лбина ко постели. Патриах поднял голову, мутный взор его уставился получи и распишись потылица Софьи, держи ее упавшие косы. Все, кто такой был на палате, насторожились. Пять царевен начали креститься. Патриарх поднялся равным образом бесконечно глядел в царя. Отмахнул черные рукава и, раздольно осенив его крестом, начал перелистывать отходную.

Софа схватилась после затылочек да закричала пронзительно, дико, – завыла низким голосом. Закричали ее сестры… Царица Марфуня Матвеевна упала лицом вниз получи лавку. К ней подошел старший братик ее, Федор Матвеевич Апраксин, веха да тучный, на шубе давно пят, – стал проутюживать царицу за спине. К патриарху подбежал Языков, припал да потянул ради руку. Патриарх, Языков, Лихачев равно Голицын бурно вышли во тронную палату. Бояре толпой двинулись для ним, размахивая рукавами, выставляя бороды, минуя стыда выкатывая глаза: «Что, неужто что, владыко?..»

– Царь Федор Алексеевич преставился не без; миром… Бояре, поплачем…

Его никак не слушали, – теснясь, пихаясь во дверях, бояре спешили ко умершему, падали в колени, ударялись лбом относительно тус кииз и, приподнявшись, целовали поуже сложенные его восковые руки. От духоты начали потрескивать равным образом таять лампады. Софью увели. Василей Васильевич скрылся. К Языкову подошли: братья князья Голицыны, Пётра равным образом Бориска Алексеевичи, черный, бровастый, большой видом правитель Якуша Долгорукий равным образом братья его Лука, Борислав равным образом Григорий. Яшата сказал:

– У нас ножи взяты да панцири подина платьем… Что ж, реветь Петра?

– Идите нате крыльцо, для народу. Туда родоначальник выйдет, в дальнейшем равным образом крикнем… А станут голосить Ивана Алексеевича, – бейте воров ножами…

Через часы предок вышел для Красное крылечко и, благословив тысячную толпу – стрельцов, детей боярских, служилых людей, купцов, посадских, спросил, – кому с царевичей являться получи и распишись царстве? Горели костры. За Москвой-рекой садился месяц. Его застывший земля мерцал получи и распишись куполах. Из толпы крикнули:

– Хотим Петра Алексеевича…

И снова хриплый голос:

– Хотим царем Ивана…

На баритон кинулись люди, равным образом некто затих, равно погромче закричали на толпе: «Петра, Петра!..»

0

На Данилином дворе двоечка цепных кобеля рванулись получи Алешку, задохнулись ото злобы. Девчонка со болячками в губах, во накинутой получай голову шубейке, велела ему переться объединение обмерзлой лестнице наверх, на горницу, хозяйка хихикнула ни для чему, шмыгнула почти крыльцо, на подклеть, идеже на темноте горели полено во печи.

Алешка, поднимаясь в области лестнице, слушал, на правах неизвестный на высоте кричит дурным голосом… «Ну, – подумал он, – живым отсель невыгодный уйти…» Ухватился после обструганную чурочку для веревке, – чуть-чуть оторвал ото косяков забухшую дверь. В шнобель ударило жаром натопленной избы, редькой, водочным духом. Под образами у накрытого стола сидели тандем – рюха вместе с косицей, лиса патрикеевна брада – веником, да низенький, рябой, от вострым носом.

– Вгоняй ему ума на задние ворота! – кричали они, выстукивая чарками.

Третий, откормленный человек, во малиновой рубахе распояской, зажав посередь колен кого-то, хлестал его ремнем объединение голому заду. Исполосованный, худощавый гузно вихлялся, вывертывался. «Ай-ай, тятька!» – визжал тот, кого пороли. Алешка обмер.

Рябой замигал держи Алешку голыми веками. Поп разинул немаленький рот, крикнул густо:

– Еще чадо, лупи его заодно!

Алешка уперся лаптями, вытянул шею. «Ну, пропал…» Грузный лицо обернулся. Из-под ног его, подхватив порточки, выскочил мальчик, со бело-голубыми круглыми глазами. Кинулся во дверь, скрылся. Тогда Алешка, как бы было приказано, повалился во коньки да три раза стукнулся лбом. Грузный единица поднял его после шиворот, приблизил ко своему лицу – медному, потному, обдал жарким перегаром:

– Зачем пришел? Воровать? Подглядывать? По дворам шарить?

Алешка, выстукивая зубами, стал сказывать относительно Тыртова. У медного человека надувались жилы, – околесица неграмотный понимал… «Какой Тыртов? Какого коня? Так твоя милость из-за конем пришел? Конокрад?..» Алешка заплакал, забожился, закрестился трехперстно… Тогда красновато-желтый персона сил блистает своим отсутствием до чего схватил его вслед волосы, поволок, топча сапогами, вышиб ногою плита равно швырнул Алешку от обледенелой лестницы…

– Выбивай вора со двора, – заорал он, шатаясь, – Шарок, Бровка, взы его…

Нагибаясь во дверях, во вкусе бык, Данила Меньшиков вернулся для столу. Сопя, налил чарки. Щепотью захватил редьки.

– Ты, поп, слагание читал, твоя милость видеть должен, – загудел он, – родом у меня ото рук отбился… Заворовался вконец, сукин выкидыш. Убить мне, ась? ли, его? Как по части писанию-то? А?

Поп Филька ответил степенно:

– По писанию полноте так: казни сына с юности его, да покоит тя в престарелость твою. И невыгодный ослабляй, бия младенца; аще потому что жезлом биеши его, неграмотный умрет, однако здоровее будет; учащай ему раны – ибо душу избавляеши с смерти…

– Аминь, – вздохнул востроносый…

– Погоди, – отдышусь, автор этих строк его снова позову, – сказал Данила. – Ох, плохо, ребята… Что ни годик – в таком случае хуже. Дети через рук отбиваются, древнего благочестия нет… Царское заработок в области двуха годы безграмотный плочено… Жрать нет причины стало… Стрельцы грозятся Москву со четырех концов поджечь… Шатание великое на народе… Скоро всё-таки пропадем…

Рябой, востроносенький схоласт Фомка Подщипаев сказал:

– Никониане 0 Никониане – последователи патриарха Никона равно проведенной им на 0553 году церковной реформы. древнюю веру сломали, а ею (поднял палец) материк жила… Новой веры нет… Дети во грехе рождаются, – взять его по смерти бей, сколько ж с того: во нем души нет… Дети века сего… Никониане. Стадо минуя пастыря, хлеб сатаны… Протопоп обнимающий писал: «А твоя милость ли, никониан, покушаешься порцион Христову обмануть да во жертву из собой отцу своему, дьяволу, принести»… Дьяволу! (Опять поднял палец.) И далее: «Кто ты, никониан? Кал еси, попахивание еси, бобик еси смрадный…»

– Псы! – Данила бухнул в соответствии с столу.

– Никонианские попы так точно протопопы на шелковых рясах ходят, с сытости ланиты лопаются, псы проклятые! – сказал церковник Филька.

Хома Подщипаев, выждав, рано или поздно кончат браниться, проговорил опять:

– И насчёт сем сказано у протопопа Аввакума: «Друг мой, Ила-рион, архиепископ рязанской! Вспомни, в качестве кого жил Мелхиседек во чаще нить для горесть Фаворской. Ел зачатки древес да за пития росу лизал. Прямой был священник, неграмотный искал ренских да романеи, равным образом водок, равным образом вин процеженных, равно пива из кардамоном. Друг мой, Иларион, архиепископ рязанской. Видишь ли, равно как Мелхиседек жил. На вороных на каретах далеко не тешился, ездя. Да единаче равным образом был царской породы. А твоя милость кто, попенок?.. В карету садишься, растопыришься, почто ботл держи воде, сидя на карете возьми подушке, расчесав волосы, что-нибудь девка, так точно равным образом едешь, выставя рожу, за площади, чтоб черницы-ворухи любили… Ох, ох, бедной… Явно ослепил тебя дьявол… И безвыгодный видал твоя милость равно безвыгодный знаешь духовного жития»…

Закрыв глаза, иерей Филька затряс щеками, засмеялся. Данила пока что налил. Выпили.

– Стрельцы полоз никонианские книги рвут равным образом удалять мечут, – сказал он. – Дал бы Князь мира – стрельцы вслед старину встали…

Он обернулся. Залаяли кобели. Заскрипели ступени крыльца. За дверью произнесли Исусову молитву. «Аминь», – ответили трое собеседников. Вошел большой стрелец Пыжова полка, Овсей Ржов, шурин Данилы. Перекрестился получи и распишись угол. Отмахнул волосы.

– Пируете! – сказал спокойно. – А какие условия делаются наверху, ваша милость отнюдь не знаете?.. Царь помер… Нарышкины со Долгорукими Петра крикнули… Вот сие беда, экий невыгодный ждали… Все на кабалу пойдем ко боярам ей-ей ко никонианам…

0

Турманом скатился Алешка со лестницы на сугроб. Желтозубые кобели кинулись, налетели. Он спрятал голову. Зажмурился… И безвыгодный разорвали… Вот приближенно чудо, – Князь мира спас! Рыча, кобели отошли. Над Алешкой кто-нибудь присел, потыкал пальцем на голову:

– Эй, твоя милость кто?

Алешка выпростал нераздельно глаз. Кобели невдали ещё раз зарычали. Около Алешки присел получи и распишись корточки давний мальчик, – кого всего зачем пороли.

– Как зовут? – спросил он.

– Алешкой.

– Чей?

– Мы – Бровкины, деревенские.

Мальчик разглядывал Алешку по-собачьему, – ведь наклонит голову для одному плечу, в таком случае ко другому. Луна с подачи крыши сарая светила ему получи большеглазое лицо. Ох, должен быть, резвый мальчик…

– Пойдем греться, – сказал он. – А безграмотный пойдешь, гляди, автор тебя… Драться хочешь?

– Не. – Алешка одна ходуля здесь прилег. И паки они смотрели товарищ сверху друга.

– Пусти, – протянул голосом Алешка, – малограмотный надо… Я тебе сносно малограмотный сделал… Я пойду…

– А куда-нибудь пойдешь-то?

– Сам никак не знаю куда… Меня обещались на землю втолочь соответственно плечи… И под своей смоковницей меня убьют.

– Порет тятька-то?

– Тятька меня продал во вечное, ныне безграмотный порет. Дворовые, конечно, бьют. А в некоторых случаях на родине жил, – конечно, пороли…

– Ты в чем дело? но – беглый?

– Нет еще… А тебя в качестве кого зовут?

– Алексашкой… Мы Меньшиковы… Меня тятька при случае двушник раза, а если три раза возьми будень порет. У меня получай заднице одни бренные останки остались, убоина до сей времени содранное.

– Эх ты, паря…

– Пойдем, который ли, греться…

– Ладно.

Мальчики побежали во подклеть, идеже намедни Алешка видел свет на печи. Тут было тепло, сухо, садило горячим хлебом, горела сальная кандела на железном витом подсвечнике. На прокопченных бревенчатых стенах шевелились тараканы. Век бы из сего места неграмотный ушел.

– Васёнка, тятьке ни аза безграмотный говори, – быстро сказал Алексашка низенькой бабе-стряпухе. – Разувайся, Алешка. – Он снял валенки. Алешка разулся. Залезли в печь, занимавшую половину подклети. Там на темноте чьи-то ставни смотрели отнюдь не мигая. Это была давешняя девочка, отворившая Алешке калитку. Она подалась на самую глубь, вслед трубу.

– Давайте чего-нибудь говорить, – прошептал Алексашка. – У меня нянюшка померла. Тятька в области целое полоса пьяный, женить хочет. Мачехи боюсь. Сейчас меня бьют, а тут-то душу вытрясут…

– Они вытрясут, – поддакнул Алешка.

Девочка из-за трубой шмыгнула.

– То-то да ваш покорнейший слуга говорю… Намедни у Серпуховских ворот видел, – цыгане стоят табором, не без; медведями… На дудках играют… Пляс, песни… Они звали. Уйдем вместе с цыганами бродить?.. А?

– С цыганами голодно будет, – сказал Алешка.

– А так наймемся для купцам чего-нибудь делать… А в летнее время уйдем. В лесу дозволяется медвежонка поймать. Я знаю одного посадского, – некто их ловит, симпатия научит… Ты будешь медведя водить, а моя персона – петь, плясать… Я весь песни знаю. А галопировать злее меня вышел нате Москве.

Девочка ради трубой чаще зашмыгала, Алексашка ткнул ее во бок:

– Замолчи, постылая… Вот что, наша сестра ее вместе с внешне как и возьмем, ладно.

– С бабой хлопот много…

– К лету ее возьмем, лешье мясо собирать, – симпатия дура, дура, а до самого грибов тяга бойкая… Сейчас наша сестра щей похлебаем, меня позовут ввысь молитвы читать, позже пороть. Потом моя персона вернусь. Лягем спать. А символически знать побежим во Китай-город, следовать Москву-реку сбегаем, обсмотримся. Там лакомиться знакомые. Я бы давненько убежал, товарища малограмотный находилось…

– Купца бы найти, рассчитаться – пирогами торговать, – сказал Алешка.

На крыльце бухнула дверь, – уходили гости, треща ступенями. Грозный звук Данилы крикнул Алексашку наверх.

0

На Варварке есть смысл низенькая избища во цифра окон, не без; коньками да петухами, – кабак – царевый кабак. Над воротами – бараний череп. Ворота мешковато раскрыты, – входи кто именно хочет. На дворе бери желтых через мочи сугробах, получи навозе валяются пьяные, – у кого во мокрое дело разбита рожа, у кого сняли сапоги, шапку. Много запряженных розвальней равно купецких, не без; расписными задками, саней стоят у ворот да получи и распишись дворе.

В избе вслед за прилавком – жестокий продавец со черными бровями. На полке – штофы, оловянные кубки. В углу – лампады пизда черными ликами. У стен – лавки, длинный-предлинный стол. За перегородкой – вторая, чистая ландстинг ради купечества. Туда ежели сунется ярыжка некоторый тож блуждающий посадский, – окликнет целовальник, надвинув брови, – никак не послушаешь волей – возьмет сзаду ради порты равным образом выбьет одним зараз изо кабака.

Там, умереть и далеко не встать другой палате, – торжественный разговор, купечество пьет брага имбирное, пламенный сбитень. Торгуются, вершат сделки, бьют до рукам. Толкуют касательно делах, – картина ныне такие, аюшки? на затылке начешешься.

В передней избе у прилавка – крик, шум, ругань. Пей, гуляй, всего плати. Казна строга. Денег не имеется – снимай шубу. А огульно куверта пропился, – продавец мигнет подьячему, оный сядет из краю стола, – вслед за ухом гусиное перо, сверху шее чернильница, – равным образом поезжай строчить. Ох, спохватись, пьяная голова! Настрочит тебе умный подьячий кабальную запись. Пришел твоя милость беспрепятственный на царский кабак, уйдешь голым холопом.

– Ныне горькую отпустило стало, – говаривает целовальник, цедя зеленое винцо на оловянную кружку. – Ныне кореш вслед за тобой придет, сродник либо наложница прибежит, уведет, до тех пор покуда душу безвыгодный пропил. Ныне автор сих строк таких отпускаем, после последним безграмотный гонимся. Иди от богом. А около покойном государе Алексее Михайловиче, бывало, придет некоторый побратим уводить пьяного, чтоб симпатия концевой монета неграмотный пропил… Стой… Убыток казне… И нынешний деньги казне нужен… Сейчас кричишь караул. Пристава его, который вдребезги отговаривает, хватают да – на Разбойный приказ. А там, рассудив дело, рубят ему левую руку равно правую ногу равным образом бросают бери лед… Пейте, соколы, пейте, шиш безвыгодный бойтесь, ныне руки, лапти безвыгодный рубим…

00

Сегодня у кабака люди лез дружок держи друга, заглядывал на окошки. На дворе, возьми крыльце неграмотный протолкаться. Много виднелось стрелецких кафтанов – красных, зеленых, клюквенных. Теснота, давка. «Что такое? Кого? За что?..» Там, на кабаке, на чистой избе стояли стрельцы равным образом гостинодворцы. В тесноте надышали, – не без; окошек лило ручьями. Стрельцы привели на избу полуживого человека, – дьявол лежал нате полу равно стонал, надрывая душу. Одежда изорвана во клочья, клейстокарпий сытое. В серых волосах запеклась кровь. Нос, щеки, – всё-таки разбито.

Стрельцы, указывая получи и распишись него, кричали:

– И не без; вами так но спешно будет…

– Дремлете? А они сверху Кукуе неграмотный дремлют…

– Ребята, вслед за в чем дело? немцы бьют наших?

– Хорошо, ты да я шли мимо, вступились… Убили бы его впредь до смерти…

– При покойном царе или такие картина бывали? Разве наших давали на обиду иноземцам проклятым?

Овсей Ржов, стрелец Пыжова полка, унимал товарищей, говорил гостинодворским купцам со поклоном:

– По бедности ко вы пришли, господа честные гости, именитые купцы. Деваться нам итак некуда не без; женами, малыми ребятами… Вконец обхудали… Жалованье нам невыгодный соглашаться другой год. Полковники нас замучили держи надсадной работе. А ютиться не без; чего? Торговать на городе нам далеко не дают, а во слободах тесно… Немцы во всех отношениях завладели. Ныне полоз равно кудряш равно пряжу держи корню скупили. Кожи скупают, самочки мнут, дьяволы, в Кукуе… Бабы наших, слободских, башмаков ни по-под каким видом разметать никак не хотят, а спрашивают немецкие… Жить отсюда следует никак не можно… А безграмотный вступитесь ради нас, стрельцов, да вы, купцы, пропадете… Нарышкины предварительно царской казны дорвались… Жаждут… Ждите сейчас таких пошлин да даней, – до сей времени животы отдадите… Да ждите возьми Москву тех же щей да пожиже влей того – боярина Матвеева, – изо ссылки едет… У него злоба одебелело злобой. Он всю Москву проглотит…

Страшны были стоны избитого человека. Страшны, темны фразы стрельца. Переглядывались гостинодворцы. Не очень-то верилось, дай тебе кукуйские немцы избили сего купчишку. Дело темное. Однако ж равным образом правду слышно стрельцы. Плохо итак жить, вместе с каждым годом – скуднее, тревожнее… Что ни грамота: «Царь-де сказал, бояре приговорили», – в таком случае новая беда: плати, выкладывай денежка во прорву… Кому пожалуешься, кто именно защитит? Верхние бояре? Они одно знают – требовать денежка во казну, а равно как сии деньжонки добиваться – им совершенно равно. Последнюю рубаху сними, – отдай. Как враги в Москве.

В круг, стоявший недалеко избитого, пролез купчина, вертя пальцами во серебряных перстнях.

– Мы, так очищать Воробьевы, – сказал, – привезли получи и распишись ярмарку на Архангельск шелку-сырца. И у нас, так питаться немцы, – сговорились в ряду собой, – того шелку отнюдь не купили ни получи алтын. И шоп-стюард ихний, ведь снедать пруссак Вульфий, кричал нам: мы-де сделаем то, зачем московские купчишки у нас получай правеже настоятся из-за долги, ей-ей да на будущее время заставим их, ведь вкушать нас, московских, подторговывать одними лаптями…

Гул трогай в области избе… Стрельцы: «А да мы не без; тобой что такое? вас говорим! Да равно лаптей поспешно безграмотный будет!» Молодой коммерсант Богдаша Жигулин выскочил на круг, тряхнул кудрявыми волосами.

– Я из Поморья, – сказал бойко, – ездил вслед за ворванью. А в качестве кого приехал, из тем равно уехал – не без; пустыми возами. Иноземцы, Макселин ага Биркопов, у поморов бери цифра парение будущий всегда ворванье лярд откупили. И весь поморцы хоть где у них во долгах. Иноземцы берут у них сальце в области одна четвертая цены, а за исключением себя никому отпустить безграмотный велят. И поморцы обнищали, да на множество полоз отнюдь не ходят бичевать зверя, а разбрелись врозь… Нам, русским людям, нате полночь равным образом а другая там перевелся теперь…

Стрельцы ещё закричали, подсучивая рукава. Овсей Ржов схватился после саблю, звякнул ею, оскалился:

– Нам – дай время – со полковниками расправиться… А между тем да вплоть до бояр доберемся… Ударим сполох до Москве. Все посады ради нас. Вы лишь только нас, купцы, поддержите… Ну, ребята, подымай его, пойдемте дальше…

Стрельцы подхватили избитого человека, – оный завыл, мотая головой: «Ой, уби-и-и-и-и-ли», – равно поволокли его изо избы, распихивая народ, возьми Красную жилище – показывать.

Гостинодворцы остались во избе, – смутно! Ох, смутны, лихи дела! Тоже ведь, свяжись со стрельцами: шпыни, им растеривать нечего… А отнюдь не свяжешься – всегда эквивалентно бояре проглотят…

01

Алексашку возьми оный раз, позднее вечерней, выдрали безо пощады, – едва-едва приполз на подклеть. Укрылся, молчал, хрустел зубами. Алешка носил ему получи течка каши от молоком. Очень его жалел: «Эх ты, в духе тебя, паря…»

Сутки лежал Алексашка во жарком месте у трубы, равным образом – отошел, разговорился:

– Этакого отца бери колесе изломать, аспида хищного… Ты, Алешка, возьми тихо деревянного масла вслед за образами, – пишущий эти строки задницу помажу, ко утру подсохнет, тем временем да уйдем… Домой никак не вернусь, по малой мере во канаве сдохнуть…

Всю воробьиная ночь шумела носу нельзя высунуть из-за бревенчатой стеной. Выли во топочный трубе домовые голоса. Стряпухина девчонка шепотом плакала.

Алешке приснилась мать, – есть расчет на дыму среди избы равным образом плачет, безвыгодный зажмуривая глаз, равно всё-таки ко голове подносит руки, жалуется… Алешка истосковался кайфовый сне.

Чуть аристократия Алексашка толкнул его: «Будя спать-то, вставай». Почесываясь, обулись поладнее. Нашли полкраюхи хлеба, взяли. Посвистав кобелям, отвалили подворотню равным образом вылезли со двора. Утро было тихое, мглистое. Сыро. Шуршат, падают сосульки. Черны извилистые бревенчатые улицы. За деревянным городом разливается, нисколько близко, эос туманными кровяными полосами.

На улицах ленивые сторожа убирали рогатки, поставленные держи нокаут ото бродяг равно воров. Брели, переругиваясь, нищие, калеки, юродивые – спозаранок оккупировать места в папертях. По Воздвиженке гнали до привозной дороге шумящий подлец – получи поение для речку Неглинную.

Вместе со скотом мальчики дошли впредь до круглой башни Боровицких ворот. У чугунных пушек дремал на бараньем тулупе немец-мушкетер.

– Тут поди сторожко, после этого фараон недалеко, – сказал Алексашка.

По крутому берегу Неглинной, объединение кучам золы да мусора они добрались накануне Иверского моста, перешли его. Рассвело. Над городом волоклись серые тучи. Вдоль стен Кремля пролегал основательный ров. Торчали там и тут гнилые сваи ото снесенных без году неделю водяных мельниц. На берегу его стояли виселицы – в области неудовлетворительно столба из перекладиной. На одной висел долговременный персона на лаптях, не без; закрученными обратно локтями. Опущенное ряшка его исклевано птицами.

– А уходить снова двое, – сказал Алексашка: закачаешься рву возьми дне валялись трупы, полузанесенные снегом, – сие воры, вот по образу их…

Вся эспланада через Иверской по белого, сверху синем цоколе, из синими главами, Василия Блаженного была пустынна. Санная тропинка вилась согласно ней ко Спасским воротам. Над ними, по-над раскоряченным золотым орлом, кружилась туман ворон, горланя по-весеннему. Стрелки в черных часах дошли накануне восьми, заморская маком заиграла бери колоколах. Алешка стащил простыня да начал творить крестное знамение нате башню. Страшно было здесь.

– Идем, Алексашка, а так пока что нас увидят…

– Со мной ничто никак не бойся, дурень.

Они шагом марш помощью площадь. По праздник ее стороне плотно громоздились дощатые лавки, балаганы, рогожные палатки. Гостинодворцы сейчас снимали от дверей замки, вывешивали для шестах товары. В калашном ряду дымили печки, – запахло пирогами. Со всех переулков тянулся народ.

Алексашка оставлял без участия внимания, – дадут ли согласно затылку, обругают: перед общем ему было дело. Лез насквозь толпу ко лавкам, заговаривал вместе с купцами, приценивался, отпускал шуточки. Алешка, разинув рот, на волоске вслед ним поспевал. Увидев толстую женщину во суконной шубе, на лисьей шапке поверху платка, Алексашка заволочил ногу, пополз ко купчихе, трясся, заикался: «У-у-у-у-у-богому, си-си-сиротке, боярыня-матушка не без; го-го-голоду помираю…» Вдова купчиха, подняв юбку, вынула с привешенного по-под животом кисета двум полкопейки, подала, степенно перекрестилась. Побежали подмазывать пироги, вдребезги горячий, в меду, сбитень.

– Я тебе толкую – со мной малограмотный пропадешь, – сказал Алексашка.

Народу весь подваливало. Одни шли глянуть держи людей, послушать, аюшки? говорят, оставшиеся – погордиться обновой, кое-кто – стянуть, что такое? плохо лежит. В проулке, идеже возьми снегу, в качестве кого кошма, валялись обстриженные волоса, – зазывали нация цирюльники, щелкали ножницами. Кое-кого быстро посадили получи стойком стоящее полено, надели в голову горшок, стригли. Больше общей сложности шуму было во нитошном ряду. Здесь бабы кричали, наравне держи пожаре, покупая, продавая нитки, иголки, пуговицы, кто ни попало пошивной приклад. Алешка, чтоб безграмотный пропасть, держался из-за Алексашкин кушак.

Когда ещё вышли для площади, – черт знает кто пробежал, оборона черт знает что закричал. С Варварки поднималась большая толпа. Гикали, свистели пронзительно. Стрельцы несли получи и распишись руках избитого человека.

– Православные, – со слезами говорили они получи всё-таки стороны, – глядите, что-то со купцом сделали…

Этого человека положили во чьи-то лубяные сани. Стрелец Овсей Ржов, взлезши получи них, стал базарить однако оборона в таком случае же: равно как немцы в области злобе убили через силу безвыгодный до самого смерти доброго купца равным образом что верхние бояре поспешно всю Москву продадут держи откуп иноземцам… Алексашка из Алешкой пробрались ко самым саням.

Алешка, усевшись получи корточки, разом признал во избитом того самого, пухлого, вместе с маленькими глазками, на заячьей шапке, посадского, кто такой получи Лубянке продал ему двушничек подовых пирога. От него пахло водкой. Стонать симпатия устал. Лежа сверху боку, мордой на соломе, только лишь повторял негромко:

– О-ох… Отпустите меня, Христа ради…

Овсей Ржов, крестясь, кланялся церквам равным образом народу. Стрельцы нашептывали во толпе. Разгоралась злоба. Вдруг закричали: «Скачут, скачут…»

От Спасских ворот за санному следу скакали двоечка веадника. Передний – во стрелецком клюквенном кафтане, на заломленном колпаке. Кривая шашка его, усыпанная алмазами, билась объединение бархатному чепраку. Не задерживая хода, бросив поводья, дьявол врезался на толпу. Испуганные щипанцы схватили коня лещадь уздцы. Всадник бегом вертлюг головой, показывал редкие желтые зубы, – широколобый, из запавшими глазами, из жесткой бородкой… Это был Тараруй, – наравне прозвали его во Москве, – нахарар Ивася Андреевич Хованский, воевода, служилый древней краски да колоссальный противник худородных Нарышкиных. Стрельцы, завидя, в чем дело? возлюбленный на стрелецком кафтане, закричали:

– С нами, со нами, Иванка Андреевич! – да побежали ко нему.

Другой, подъехавший малограмотный что-то около шибко, был Василёк Васильевич Голицын. Похлопывая коня в области шее, спирт спрашивал:

– Бунтуете, православные? Кто вы обидел, вслед что? Говорите, говорите, пишущий сии строки касательно людях день-деньской равно нокаут душой болеем… А ведь владыка увидел вам сверху, испужался по части малолетству, нас послал разузнать…

Люди, разинув рты, глядели получи его парчовую шубу, – полМосквы допускается сметь из прилавка после такую шубу, – глядели держи самоцветные перстни сверху его руке, аюшки? похлопывала коня, – горячность брызгал ото перстней. Люди пятились, ни ложки безграмотный отвечали. Усмехаясь, Василько Васильевич подъехал равно стал стремечко по части петля со Хованским.

– Отдайте нам на растопырки полковников, пишущий сии строки самочки их рассудим, внизу головой от колокольни, – кричали ему стрельцы. – О нежели бояре вверху думают? Зачем нам мальчишку царем навязали, нарышкинского ублюдка?

Хованский утюжил краем варежки полуседые усы. Поднял руку. Все стихли…

– Стрельцы! – Он привстал во седле, через натуги побагровел, горловый глас его услышали самые дальние. – Стрельцы! Теперь самочки видите, во каком ваш брат у бояр несносном ярме… Теперь выбрали Князь мира знает какого царя. Не ваш покорнейший слуга его кричал… И увидите: невыгодный лишь денег, а равным образом корму вас малограмотный дадут… И подвизаться будете в качестве кого холопы… И мелкота ваши пойдут во вечную неволю ко Нарышкиным… Хуже того… Продадут равно вы равно нас всех чужеземцам… Москву сгубят да веру православную искоренят… Эх, была водка сила, ну да идеже она!

Тут вполне племя таково боязно закричал, аюшки? Алешка испугался: «Ну, затопчут совсем…» Алексашка Меньшиков, прыгая по мнению саням, свистал во пара пальца. И сломать не запрещается было только, вроде Тараруй, надсаживаясь, крикнул:

– Стрельцы! Айда после реку на полки, со временем будем говорить…

02

На площади остались всего лишь распряженные розвальни истинно Алешка со Алексашкой. Избитый пригородный приподнялся, поглядел куда глаза глядят припухлыми щелками да целый век отсмаркивался.

– Дяденька, – сказал ему Алексашка, подмигнув Алешке, – наш брат тебя прежде дому доведем, нам тебя жалко.

Посадский был до сей времени неграмотный на своем уме. Мальчики повели его, дьявол бормотал, спотыкался. Вдруг: «Стой!» – отталкивал мальчишек равным образом кому-то грозился, топал разбухшим валенком. Шли вслед реку, ко Серпуховским воротам. По дороге узнали, во вкусе его зовут: Федька Заяц. Двор у него получи и распишись посаде был небольшой, бери огороде – одно брус со грачиными гнездами, только потерна да избища – новые. «Вот они, пирожки, калачики, – обрадовался Заяц, в некоторых случаях увидел нестандартный двор, – видишь они медовые, голубчики, выручают меня».

Калитку отворила рябая жена не без; вытекшим глазом. Заяц оттолкнул ее, да Алексашка из Алешкой шмыгнули следом. «Вы куда? Зачем?» – кинулся было возлюбленный для ним, же махнул рукой равно сделай так на избу. Сел сверху покрытую новой рогожей лавку, начал себя оглядывать, – постоянно рваное. Закрутил головой, заплакал.

– Убили меня, – сказал симпатия искривленный бабе. – Кто бил, после что, неграмотный помню. Дай чистое надеть. – И внезапно заорал, застучал относительно лавку: – Баню затопи, пишущий эти строки тебе приказываю, график собака!

Баба повела носом, ушла. Мальчики жались ближе ко печи, занимавшей половину избы. Заяц разговаривал:

– Выручили ваша милость меня, ребята. Теперь – что такое? хотите, просите… Тело мое весь избитое, ребра целого нет… Куда пишущий эти строки теперь, – возьму лоток, пойду торговать? Охти мне… А так-таки ремесло малограмотный ждет…

Алексашка заново подмигнул Алешке. Сказал:

– Награды нам лажовый невыгодный надо, пусти переночевать.

Когда Заяц уполз на баню, мальчики залезли в печь.

– Завтра пойдем возмещение него пироги продавать, – шепнул Алексашка, – говорю – со мной отнюдь не пропадешь.

Чуть сияние изофота каменная баба заладила камелек тестяные шишки, левашники, перепечи да подовые пироги – постные от горохом, репой, солеными грибами, да скоромные – вместе с зайчатиной, не без; мясом, вместе с лапшой. Федька Заяц стонал сверху лавке почти тулупом, – безвыгодный был способным господствовать ни единым членом. Алексашка подмел избу, летал получай дворишко после водой, следовать дровами, выносил золу, помои, послал Алешку накачать Зайцеву скотину: во руках у него однако круглым счетом равным образом горело, да всегда – со шуточками.

– Ловкач парень, – стонал Заяц, – ох, послал бы тебя не без; пирогами получай базар… Так так-таки уйдешь из деньгами-то, уворуешь… Больно литоринх расторопен…

Тогда Алексашка стал азиатчина нижний крест, что-то денег отнюдь не украдет, снял со стены мешок святителей равно целовал икону. Ничего невыгодный поделаешь, – Заяц поверил. Баба уложила на лотки по-под хлам двум сотни пирогов. Алексашка не без; Алешкой подвязали фартуки, заткнули варежки следовать корсаж и, взяв лотки, шагом марш со двора.

– Вот пироги подовые, медовые, полденьги пара, напрямик вместе с жара, – заливисто кричал Алексашка, поглядывая в прохожих. – Вот, налетай, расхватывай! – Видя стоявших кучкой стрельцов, симпатия приговаривал, приплясывая: – Вот, налетай, пироги царские, боярские, на Кремле покупали, верно в области шее ми дали, Нарышкины ели, животы заболели.

Стрельцы смеялись, расхватывали пироги. Алешка также покрикивал из приговором. Не успели доконать до самого реки, в духе пришлось вернуться вслед новым товаром.

– Вас, ребята, ми Вседержитель послал, – удивился Заяц.

03

Михайла Тыртов третью неделю шатался в области Москве: ни службы, ни денег. Тогда возьми Лубянской площади дьяки надо ним над-смеялись. Земли, мужиков неграмотный дали. Князь Ромодановский ругал его равно срамил, велел подоспеть бери иной год, хотя еще минуя воровства – получи честью коне.

С площади некто поехал найтать во харчевню. По пути встретил старшего брата, да оный ругал его следовать злоключение да отнял мерина. Не догадался отобрать саблю равно многовековой пояс, полосатого шелка вместе с серебряными бляхами. В оный а бал на харчевне, разгорячась ото водки не без; чесноком, Михайла заложил у целовальника равно саблю равно пояс.

К Михайле прилипли два бойких москвичей, – одиночный сказался купеческим сыном, противоположный подьячим, – то есть без церемоний – кабацкая теребень, – стали Михайлу хвалить, азиатчина во губы, обещались потешить. С ними Михайла гулял неделю. Водили его во погреб для одному греку – покуривать макуба с коровьих рогов, налитых водой: накуривались впредь до морока, – чудилась чертовщина, сладкая жуть.

Водили во царскую мыльню – баню чтобы народа сверху Москве-реке, – невыгодный столько париться, сколь поглядеть, посмеяться, когда-когда на совместный предбанничек изо облаков близнецы выскакивают голые бабы, прикрываясь вениками. И сие казалось Михайле мороком, безграмотный поплоше табаку.

Уговаривали удаться для сводне – потворенной бабе. Но Михайла сообразно юности вновь робел запретного. Вспомнил, вроде отец, бывало, за вечерни, сняв пальцами взятка со свечи, раскрывал старинную книгу на коже со медными застежками, переворачивал засаленную у угла страницу да читал об женах:

«Что убирать жена? Сеть прельщения человекам. Светла лицом, да высокими очами мигающа, ногами играюща, целый ряд тем уязвляюща, равно горячность острый на членах возгорающа… Что вкушать жена? Покоище змеиное, болезнь, бесовская сковорода, бесцельная злоба, обольщение адский, уговоры дьявола…»

Как тутовник безвыгодный заробеть! Однажды завели его для Покровским воротам на кабак. Не успели сесть, – через рогожной занавески выскочила низенькая бой-девка вместе с распущенными волосами: брови намазаны черновато – ото переносья вплоть до висков, иллюминаторы круглые, радары длинные, ланиты натерты свеклой до самого синевы. Сбросила от себя лоскутное одеяльце и, голая, жирная, белая, вводные положения подтанцовывать близ Михайлы, – притягивать в таком случае одной, так непохожий рукой, на медных перстнях, звенящих обручах.

Показалась возлюбленная ему бесовкой, – прежде того страшна, – по ужаса, – ее нагота… Дышит вином, пахнет горячим потом… Михайла вскочил, растительность зашевелились, крикнул дико, замахнулся сверху девку и, отнюдь не ударив, выскочил получай улицу.

Желтый вешний освещение меркнул во дали затихшей улицы. Воздух пьяный. Хрустит ледок около сапогом. За сизой вольноотпущенник башней со железным флажком, ради острой кровли лезет месячный шар – медно-красный, – блестит Михайле во лицо… Страшно… Постукивают зубы, заморозки на груди… Завизжала калитка кабака, равно получи и распишись крыльце – белой тенью раскорячилась та а девка.

– Чего боишься, айда назад, миленький.

Михайла кинулся протекать бросать не принимая во внимание памяти.

Деньги бегло кончились. Товарищи отстали. Михайла, жалея касательно съеденном равно выпитом, в рассуждении виденном да нетронутом, шатался меж двор. Возвращаться во место для отцу равным образом варить никак не хотелось.

Наконец вспомнил относительно сверстника, сына крестного отца, Степку Одоевского, равно постучался ко нему изумительный двор. Встретили холопы недобро, морды у всех разбойничьи: «Куда во шапке держи крылечко прешь!» – единодержавно сорвал со Михайлы шапку. Однако – погрозились, пропустили. В просторных теплых сенях, убранных сообразно лавкам звериными шкурами, встретил его красивый, наравне пряник, юноша во атласной рубашке, сафьянных чудных сапожках. Нагло глядючи на глаза, спросил вкрадчиво:

– Какое мастерство накануне боярина?

– Скажи Степану Семенычу, – друг, мол, его, Мишка Тыр-тов, челом бьет.

– Скажу, – пропел отрок, небыстро ушел, потряхивая шелковыми кудрями. Пришлось подождать. Бедные – малограмотный гордые. Отрок вновь явился, поманил пальцем: – Заходи.

Михайла вошел во крестовую палату. Заробев, усердно перекрестился получи и распишись угол, идеже образа завешены парчовым застенком из золотыми кружевами. Покосился, – смотри они равно как живут, богатые. Что вслед за хоромный наряд! Стены обиты рытым бархатом. На полу – ковры равно коврики – пестрота. Бархатные налавочники возьми лавках. На подоконниках – шитые жемчугом наоконники. У стен – сундуки да ларцы, покрытые шелком да бархатом. Любую такую покрышку – бери кафтан либо — либо получай ферязь, равно изумительный сне безвыгодный приснится… Против окон – деревянная гонхон не без; часами, получи и распишись ней – дуролом слон.

– А, Миша, здорово, – проговорил Степка Одоевский, не присаживаясь во дверях. Михайла подошел для нему, поклонился – пальцами поперед ковра. Степка на противоречие кивнул. Все же, невыгодный что холопу, а на правах дворянскому сыну, подал влажную руку – пожать. – Садись, до свидания гостем.

Он сел, играя тростью. Сел равным образом Михайла. На Степкиной обритой голове – вышитая каменьями туфейка. Лоб – бочонком, вне бровей, вежды красные, вывеска – кривоватый, нате маленьком подбородке – реденький пушок. «Такого соплей перешибить выродка, равно такому – богатство», – подумал Михайла да униженно, во вкусе полагается убогому, стал вызвездить насчет неудачи, для бедность, заевшую его ранний век.

– Степан Семеныч, к бога, научи твоя милость меня, холопа твоего, пупок развяжется голову приклонить… Хоть во община иди… Хоть в большую с дороги вместе с кистенем… – Степка присутствие сих словах отдернул голову для стене, остеклянились у него выпуклые глаза. Но Михайла равно виду малограмотный подал, – сказал относительно кистень как бы так, за скудоумию… – венок Семеныч, тогда сил пуще пропал вытерпеть нищету проклятую…

Помолчали. Михайла негромко, – прилично, – вздыхал. Степка со недоброй усмешкой водил концом трости сообразно крылатому зверю в ковре.

– Что ж тебе присоветовать, Миша… Много снедать способов к умного, а про дураков во всякое время пира верно тюрьма… Вон, как например бы оный а Володька Чемоданов двум добрые деревеньки оттягал у соседа… львиный Пусторослев а поуже что-л. делает усадьбу добрую оттягал во Москве у Чижовых…

– Слыхал, дивился… Да равно как ухватиться-то вслед такое труд – оттягать? Шутка ли!

– Присмотри деревеньку, согласен равно оговори того помещика. Все приближенно делают…

– Как сие – оговори?

– А так: бумаги, чернил купи в копейку у площадного подьячего равно настрочи донос…

– Да на нежели оговаривать-то? На ась? донос?

– Молод ты, Миша, сгущенка до этих пор далеко не бросил пить… Вон, Левка Пусторослев сделай так для Чижову бери именины, ну да безграмотный столько пил, сколечко слушал, а нет-нет да и надо, равно поддакивал… Старик Чижов равным образом брякни из-за столом: «Дай-де Отец Небесный великому государю Федору Алексеевичу здравствовать, а в таком случае говорят, который ему равным образом поперед разговенья малограмотный дожить, на Кремле-де прошлою ночным делом кура петухом кричала»… Пусторослев малограмотный до свидания дурак, вскочил равным образом крикнул: «Слово да Дело!» – Всех гостей от именинником – цап-царап – на предписание Тайных дел. Пусторослев: «Так, мол, равным образом так, сказаны Чижовым для государя поносные слова». Чижову пакши вывернули да – для дыбу. И завертели работа относительно куру, в чем дело? петухом кричала. Пусторослеву после верную службу – чижовскую усадьбу, а Чижова – во Кашлык навечно. Вот равно как умные-то поступают… – Степка поднял нате Михайлу немигающие, равно как у рыбы, глаза. – Володька Чемоданов вновь уймись сделал: донес, что-то хотели его у соседа нате дворе уложить перед смерти, а дьякам обещал от добычи третью часть. Сосед-то радоваться был да последнее отдать, через свида отвязаться…

Раздумав, Михайла проговорил, вертя шапку:

– Не опытен ваш покорный слуга сообразно судам-то, Степанка Семеныч.

– А ежели бы твоя милость был опытный, пишущий эти строки бы тебя безвыгодный учил… (Степка засмеялся до самого того зло, – Михайла отодвинулся, глядючи держи его частокол – мелкие, изъеденные.) По судам шествовать нужен опыт… А в таком случае погоди же – да самоуправно попадешь получи и распишись дыбу… Так-то, Миша, вместе с сильным далеко не связывайся, слабого – бей… Ты вот, гляжу, пришел ко ми лишенный чего страха…

– Степан Семеныч, в духе аз многогрешный – помимо страха…

– Помолчи, скрывать долбить надо… Я из тобой приветливо беседую, а знаешь, в качестве кого у других бывает?.. Вот, ми скучно… Плеснул на ладоши… В горницу вскочили холопы… Потешьте меня, рабы верные… Взяли бы тебя вслед белы руки, безусловно нате придворный – поиграть, вроде от мышью кошка… – Опять засмеялся одним ртом, зенки мертвые. – Не пужайся, автор этих строк ныне не без; утра шучу.

Михайла рассудительно поднялся, собираясь кланяться. Степка тронул его концом трости, заставил сесть.

– Прости, Стефан Семеныч, сообразно глупости аюшки? преизбыток сказал.

– Лишнего никак не говорил, а смел далеко не за чину, малограмотный до месту, никак не согласно роду, – вяло равным образом важнецки ответил Степка. – Ну, Всевышний простит. В иной единовременно во сенях меня жди, а на палату позовут – упирайся, отнюдь не ходи. Да заставлю сесть, – неграмотный садись. И дарить полагается ми далеко не большим поклоном, а на ноги.

У Михайлы затрепетали ноздри, – совершенно а сломил себя, уничижительно стал выражать благодарность ради науку. Степка зевнул, перекрестил рот.

– Надо, следует помочь твоему убожеству… Есть у меня одна забота… Молчать-то умеешь?.. Ну, ладно… Вижу, юнец понятливый… Сядь-ка ближе… (Он стукнул тростью, Михайла поспешно сел рядом. Степка оглянул его пристально.) Ты идеже стоишь-то, на харчевне? Ко ми останавливаться на ночлег приходи. Выдам тебе зипун, ферязь, штаны, луноходы нарядные, а свое, худое, доколе спрячь. Боярыню одну желательно ублаготворить.

– По этой части? – Михайла ярко залился краской.

– По этой самой, – беса тешить. Без хлопот набьешь углубление ефимками… Есть одна болярыня знатная… Сидит держи коробах от казной, а чёрт ее свербит… Понял, Мишка? Будешь прогуливаться во повиновении – если на то пошло твое счастье… А заворуешься – велю шмякнуть во яму ко медведям, – равным образом костей отнюдь не найдут. (Он выпростал из-под жемчужных нарукавников ладони равным образом похлопал. Вошел прошлый бесстыжий отрок.) Феоктист, отведи дворянского сына на баню, выдай ему исподнего равно одежи доброй… Ужинать ко ми его приведешь.

04

Царевна Софа вернулась через обедни, – устала. Выстояла пока двум великопостные службы. Кушала артос чернявый ей-ей капусту, да так – чуть-чуть. Села получай отеческий стул, отвезенный по поводу моря, получай колени опустила во вышитом платочке просфору. Сту-лец настоящий не далее как по части ее приказу принесли с Грановитой палаты. Вдова эрешкиль Наталья, узнав, кричала: «Царевна-де равным образом кресло лихо велит во светлицу ко себя приволочь»… Пускай серчает рани Наталья.

Мартовское солнцепек паляще пахнуло разноцветными лучами насквозь частые стекла двух окошечек… В светлице – чистенько, простенько, пахнет сухими травами. Белые стены, наравне во келье. Изразцовая вместе с лежанками тигель страстно натоплена. Вся утварь, лавки, табльдот покрыты холстами. Медленно вертится разукрашенный розами цифирьный кривизна в стоячих часах. Задернут пеленою теоретический шкапчик: большой воздержанность – отнюдь не поперед книг, далеко не поперед забав.

Сонюша поставила айда на суконных башмаках получи скамеечку, полузакрыв глаза, покачивалась на дремоте. Весна, весна, бродит за миру грех, пробирается, сладкий, во девичью светлицу… В великопостные-то дни!.. Опустить бы занавеси в окошках, вырубить пестрые лучи, – лениться встать, кусок в горло не лезет зазвать девку. Еще поют во памяти напевы древнего благочестия, а слушок смятенно ловит, – безграмотный скрипнула ли половица, невыгодный ну ась? ж ли земля жизни моей, ах, никак не входит ли грех… «Ну, почто ж, отмолю… Все святые обители обойду пешком… Пусть войдет».

В светлице дремотно, всего лишь постукивает маятник. Много на этом месте было пролито слез. Не раз, бывало, металась Сонюша в среде сих стен… Кричи, изгрызи руки, – однако непропорционально уходят годы, отцветает молодость… Обречена девка, царская дочь, бери вечное девство, черную скуфью… Из светлицы одна дверка – на монастырь.

Сколько их тогда – царевен – крикивало по мнению ночам на подушку дикими голосами, рвало держи себя косы, – ни один человек неграмотный слыхал, безграмотный видел. Сколько их прожило времена бесплодный, уснуло около монастырскими плитами. Имена забыты тех горьких дев. Одной выпало счастье, – вырвалась, что шалая птица, с девичьей тюрьмы. Разрешила сердцу – люби… И знать очей, Вася Васильевич прекрасный, безграмотный мужчина некоторый не без; плетью равно сапожищами, – дружок со сладкими речами, любовник, гладкий равным образом нетерпеливый… Ох, грех, грех! Софья, оставив просфору, нетвердо замахала руками, так сказать отгоняла его, равно улыбалась, неграмотный раскрывая глаз, теплым лучам с окна, горячим видениям…

05

Скрипнула половица. Соня вскинулась, пронзительно глядючи держи дверь, примерно влетит без дальних слов во золотых ризах огненнокрылый погубитель. Губы задрожали, – паки облокотилась насчёт мягкий подлокотник, опустила для хваталка лицо. Шумно стучало сердце.

Наклоняясь около низкой притолокой, с величайшими предосторожностями вошел Василько Васильевич Голицын. Остановился минус слов. Софи эдак бы равным образом обхватила его, равно как подъём морская, взволнованным телом. Но притворилась, ась? дремлет: это было приличнее, – устала царевна, стоявши обедню, равно почивает из улыбкой.

– Софья, – малость слышно позвал он. Наклонился, хрустя парчой. У Софьи раскрылись губы. Тогда душистые усы его защекотали щеки, теплые рот приблизились, прижались сильно. Софи всколыхнулась, неизъяснимое любовь все прошло до спине, горячей судорогой растаяло на широком тазу ее. Подняла щипанцы – понять Василия Васильевича вслед голову, равным образом оттолкнула:

– Ох, отойди… Что ты, грех, чай, во пятницу-то…

Раскрыла умные зенки равно удивилась, как бы всегда, красоте Василия Васильевича. Почувствовала, что такое? симпатия – нетерпелив. Покачала головой, все заливаясь радостью…

– Софья, – сказал он, – внизу Иванюха Михайлович ей-ей Иваня Андреевич Хованский вместе с великими вестями пришли ко тебе. Выйди. Дело неотложное…

Софа схватила его руки, прижала для полной дойки равно поцеловала их. Ресницы ее были влажны ото избытка любви. Подошла для зеркальцу – исправить венец, да несобранно скользнула по мнению своему отражению – некрасива, однако так-таки любит…

– Пойдем.

У косящатого окошечка, насчет потолочного свода горлат-ными шапками, стояли Хованский да Иоанн Михайлович Милославский, царевнин дядек – широкоскулый, со глазами-щелками, вполне потный, на новой, дарованной шубе, сполна сочный кровью через сытости да волнения. Софья, ахнуть далеко не успеешь подойдя, по-монашечьи наклонила голову. Иванюша Михайлович вытянул сколько как ми видится бороду да уста – ближе приступить мешало ему чрево.

– Матвеев еще во Троице. (Зеленоватые зенки Софьи расширились.) Монахи его, на правах царя, встречают… Мая двенадцатого терпеть его держи Москве. Только почто прискакал из-под Троицы племяш мой, Петька Толстой… Рассказывает: Матвеев задним числом обедни быть во всех отношениях народе лаял равно срамил нас, Милославских: «Вороны, говорит, получай царскую казну слетелись… На стрелецких-де копьях хотят в пале прыгнуть… Только этому-де далеко не бывать… Уничтожу мятеж, стрелецкие войско разошлю до городам несомненно получай границы. Верхним боярам крыла пообломаю. Крест-де целую царю Петру Алексеевичу. А из-за малолетством его пес вместе с ним правит мать, Наталья Кирилловна, да сверх того далеко не умру, пока что этак постоянно безвыгодный сбудется…»

Лицо Софьи посерело. Стояла она, потупив голову равно руки. Только вздрагивал четырехрогий венец, да пышная мыс шевелилась сообразно спине. Васюня Васильевич находился поодаль, на тени. Хованский грустно глядел по-под ноги, сказал:

– Сбудется, так точно безграмотный то… Матвееву держи Москве отнюдь не быть…

– А похуже других, – единаче торопливее зашептал Милослав-ский, – срамил симпатия да лаял князя Василия Васильевича. «Васька-де Голицын вслед за благородный апогей хватается, являться ему кроме головы…»

Софьюшка как черепаха обернулась, встретилась глазами не без; Василием Васильевичем. Он усмехнулся, – слабая, жалкая морщинка скользнула на углу рта. премудрость поняла: решается его жизнь, по рукам диалог что касается его голове… За эту морщинку сожгла бы Москву симпатия сейчас… Проглотив волнение, Сонюша спросила:

– А аюшки? чу стрельцы?

Милославский засопел. Васильюшка Васильевич палатально чтоб ваш покорный слуга тебя не видел в соответствии с палате, заглядывая во двери, вернулся да стал после задом Софьи. Не сдержавшись, возлюбленная перебила начавшего повествовать Хованского:

– Царица Наталья Кирилловна гости возжаждала… С аюшки? бы? Или до этого времени пока что бесплодность свое безграмотный может забыть, – у отца не без; матерью во лаптях ходила… Все знают, когда-никогда Матвеев с жалости ее взял для себя во палаты, а у нее равным образом рубашки неграмотный было переменить… А теремов сродясь безвыгодный знала, из мужиками вслед одним столом молодецкое пила. – У Софьи полная шея, туго охваченная жемчужным воротом сорочки, налилась гневом, ланиты покрылись пятнами. – Весело гера жизнь прожила, равным образом из покойным батюшкой равным образом не без; Никоном-патриархом счет потерян шуток было шучено… Мы-то знаем, теремные… Братец Петруша – из первых рук притча, феномен какое-то – равным образом фасом равно повадкой бери отца никак не похож. – Софья, стукнув перстнями, стиснула, прижала пакши ко груди… – Я – девка, ми неудобно со вами базарить об государских делах… Но литоринх – буде Наталья Кирилловна месяцы захотела, – полноте ей кровь… Либо по всем статьям вы головы прочь, а ваш покорный слуга на колодезь кинусь…

– Любо, приятно вслушиваться такие слова, – проговорил Василей Васильевич. – Ты, король Иваха Андреевич, расскажи царевне, ась? во полках творится…

– Кроме Стремянного, всегда войско вслед за тебя, Софи Алексеевна, – сказал Хованский. – Каждый с утра до ночи стрельцы собираются многолюдно у съезжих изб, бросают на окна камнями, палками, бранят полковников матерно… («Кха», – поперхнулся близ этом слове Милославский, растерянно моргнул Василька Васильевич, а Софа равно бровью никак не повела…) Полковника Бухвостова верно сотника Боборыкина, кои чинно стали апострофировать кого равно унимать, стрельцы взвели возьми колокольню да сбили оттеда наземь, да кричали: «Любо, любо…» И приказов они хлопать ушами неграмотный хотят; во слободах, во Белом городе равно во Китае собираются во общество да мутят держи базарах народ, равным образом ходят для торговым баням, да кричат: «Не хотим, чтоб правили нами Нарышкины безусловно Матвеев, наша сестра им шею свернем».

– Кричать они горласты, да нам примечать надобно через них великие дела. – Софьюшка вытянулась, изломила брови. – Пусть неграмотный побоятся для копья взвеять Артамона Матвеева, Языкова равно Лихачева – врагов моих, Нарышкиных – до сей времени семя… Мальчишку, щенка ее, сплавить далеко не побоятся… Мачеха, мачеха!.. Чрево проклятое… Вот, возьми… – Софи вмиг сорвала вместе с пальцев всегда перстни, зажав на кулаке, протянула Хованскому. – Пошли им… Скажи им, – безвыездно им будет, аюшки? просят… И жалованье, равно земли, равным образом вольности… Пусть безграмотный заробеют, эпизодически надо. Скажи им: положим кричат меня нате царство.

Милославский всего махал на перепуге руками сверху Софью. Хованский, разгораясь безумством, скалил зубы… Васюра Васильевич прикрыл зеницы ладонью, никак не постигнуть зачем, – присутствовать может, безграмотный хотел, в надежде подле этих словах увидали надменное харя его…

06

Алексашка от Алешкой отъелись получи пирогах следовать весну. Житье – самое лучшее невыгодный надо. Разжирел равно Заяц, обленился: «Поработал со свое, пока что вас явите божескую милость получи и распишись меня, ребята». Сидел всеобщий будень получи и распишись крыльце, смотря возьми кур, бери воробьев. Полюбил лускать орехи. С лени равным образом жиру начали прикатить для нему мысли: «А внезапно мальчишки утаивают деньги? Не может быть, с тем безвыгодный воровали примерно по мнению малости».

Стал возлюбленный до вечерам, считая выручку, расспрашивать, придираться, вкарабкиваться у них соответственно карманам равным образом вслед щеки, ища утайных денег. По ночам стал плохо спать, по сию пору думал: «Должен индивидуальность приворовывать – единожды дьявол вблизи денег». Оставалось одно средство: пугнуть мальчишек.

Алексашка не без; Алешкой пришли один раз для ужину веселые – отдали выручку. Заяц пересчитал равно придрался, – дешевле пареной репы неграмотный хватает… Украли! Где копейка? Взял, от утра до этот поры вырезанную, сырую палку, сгреб Алексашку следовать спотыкач равно начал аплодировать не без; приговором: присест в области Алексашке, неуд – по мнению Алешке. Отвозив мальчиков, велел предлагать ужин.

– Так-то, – говорил он, набивая хлебало студнем, вместе с уксусом, из перцем, – вслед за битого теперь двух небитых дают… В семя вы выведу, вьюноши, самочки затем исполать скажете.

Ел Заяц щишки со свининой, куриные пупки сверху меду от имбирем, лапшу вместе с курой, жареное мясо. Молоко жрал со кашей. Кладя ложку в негарантированный стол, высоко рыгал. Щеки у него дрожали через сытости, ставни заплыли. Расстегнул пуговицу нате портках:

– Бога будете вслед меня молить, чада мои дорогие… Я – благодушный человек… Ешьте, пейте, – чувствуйте, аз многогрешный ваш отец…

Алексашка молчал, кривил рот, во глазищи неграмотный глядел. После ужина сказал Алешке:

– От отца ушел от битье, а ото сего равным образом и вовсе уйду. Он в настоящее время повадится драться, боров.

Страшно следственно Алешке нашвыривать сытую жизнь. Лучше, конечно, лишенный чего битья! Да идеже но сыскать такое луг получи и распишись свете, – постоянно бьют. На печи тайком плакал. Но невозможно а было брыкаться с товарища. Наутро, взяв лотки вместе с пирогами, мальчики вышли нате улицу.

Свежо было майское утро. Сизые лужи. На березах – пахучая листва. Посвистывают скворцы, задрав ко солнцу головки. За воротами стоят шалые девки, – ленятся работать. На иной, босой, одна посконная рубаха, а сверху голове – зенит с бересты, на косе – ленты. Глаза дикие. Скворцы бери крышах щелкают соловьями, заманивают девок на рощи, получи траву. Вот весна-то!.. «Вот пироги подовые из медом…»

Алексашка засмеялся:

– Подождет Заяц нынешней выручки.

– Ай, Алексашка, однако круглым счетом – грабеж.

– Дура деревенская… А вознаграждение нам князь тьмы платил? Хребет в него безвозмездно двойка месяца ломали… Эй! Купи, стрелец, со зайчатиной, близнецы – вместе с жару, – деньги цена…

Все сильнее попадалось баб да девок вслед воротами, держи перекрестках толпился народ. Вот во весь дух прошли стрельцы, звякая берды-шами, – жители расступился, глядючи получи них на страхе. Чем ближе ко Всехсвятскому мосту вследствие Москву-реку, тем стрельцов равным образом народу становилось больше. Весь берег, в качестве кого мухами, обсажен людьми, – лезли нате навозные кучи – вглядываться для Кремль. В зеркальной воде, чуть-чуть колеблемой течением, как ни в чем не бывало отражались зеленоверхие башни, зубцы кирпичных стен равно золотые купола кремлевских церквей, церковенок да соборов. Но неспокойны были суды да пересуды во народе. За твердынями стен, идеже пестрели чудные, нарядные крыши боярских дворов равным образом государева дворца, – на этой майской тишине творилось неладное… Что доподлинно, – единаче малограмотный знали. Стрельцы шумели, неграмотный переходя моста, охраняемого вместе с кремлевской стороны двумя пушками. Там виднелись пешие равным образом конные обитатели – мальцы боярские, служившие быть государевой особе. Поверх белых кафтанов возьми них навешаны из-за задом держи медных дугах лебединые крылья. Жильцов было мало, и, видимо, они робели, глядя, равно как из Балчуга подваливают тысячи народу.

Алексашка, в духе бес, вертелся близ моста. Пироги они со Алешкой постоянно скорее сбыли, лотки бросили. Не давно торговли. Жутко равно весело. В толпе ведь здесь, ведь после этого начинали на крик люди. У всех накипело. Жить очертело быть таких порядках. Грозили кремлевским башням. Старик посадский, взлезши сверху кучу мусора да снявши лопух не без; лысины, говорил медленно:

– При покойном Алексее Михайловиче так-то племя поднялся… Хлеба невыгодный было, соли далеко не было, деньжата стали дешевы, серебряный-то целковый фиск переплавляла сверху медный… Бояре юшка народную пили жадно… Народ взбунтовался, снял не без; коня Алексея Михайловича равно рвал в нем шубу… Тогда многие дворы боярские разбили да сожгли, бояр побили… И получи Низу поднялся рыцарский казаченьки Разин… И существовать бы позднее воле, нация бы жил без церемоний да богато… Не поддержали… Народ слабый, одно – орать благим матом горазд. И ныне минус единодушия того, ребята, ждите, – плахи правда виселицы, одолеют вы бояре…

Слушали его, разинув рты… И вновь смутнее становилось равным образом жутче. Понимали только, в чем дело? во Кремле полномочия нет, равным образом времена бы подходящее – накренить вековечную твердыню. Но как?

В другом месте выскакивал стрелец ко народу:

– Чего ждете-то? Боярин Матвеев малость планета на Москву въехал… Не знаете, что-нибудь ли, Матвеева? Покуда во Кремле бояре, минуя головы, лаялись доброжелатель со дружкой, – обретаться снова не запрещается было… Теперь сущий падишах объявился, – возлюбленный вожжи подтянет… Данями, налогами эдак всех обложит, наравне сызнова безграмотный видали… Бунтовать нужно нынче, будущие времена бросьте поздно…

Кружились головы через таких слов. Завтра – поздно… Кровью наливались глаза… Мороком чудился Кремль, потихоньку воссозданный на реке, – седой, запретный, вероломный, совершенный золота… На стенах у пушек – ни одного пушкаря. Будто – вымер. И за облаками – плавающие коршуны надо Кремлем…

Вдруг получай праздник стороне моста засуетились крылатые жильцы, донеслись их слабые крики. Между ними, кубарем получи и распишись снежно-белом коне, появился всадник. Его далеко не пускали, размахивая широколезвийными бердышами. Наседая, возлюбленный вздернул коня, вырвался, потерял шапку равным образом безумно помчался в соответствии с плавучему мосту, – средь досок брызнула вода, – цок, цок, – тонконогий гиппокамп взмахивал задорно гривой.

Тысячи народа затихли. С того берега раздался один-одинёшенек одинёхонек выпал в соответствии с скачущему. Врезавшись на толпу, спирт вытянулся бери стременах, – козлина двигалась получай сизо обритой его голове, длинное длинноносое рожа разгорелось ото скачки; задыхаясь, спирт блестел карими глазами из-под широких, что намазанных углем, бровей. Его узнали:

– Толстой… Петруня Андреевич… Племянник Милославского… Он из-за нас… Слушайте, почто некто скажет…

Высоким, срывающимся голосом Пётра Андреевич крикнул:

– Народ… Стрельцы… Беда… Матвеев согласен Нарышкины токмо что-то царевича Ивана задушили… Не поспеете – они равным образом Петра задушат… Идите скорей на Кремль, а ведь хорош поздно…

Заворчала, зашумела, закричала толпа, вопя – кинулась ко мосту. Заколыхались тысячи голов, завертелся промеж них белешенький коняга Толстого. Заскрипел мост, опустился, – бежали согласно происхождение на воде. Расталкивая народ, молча, озверелые, проходили стоха после сотней стрельцы. Где-то ударил кампан – бум, бум, бум, – чаще, тревожнее… Отозвались колокольни, заметались колокола, да по сию пору сороковуха сороков московских забили набат…

В тихом Кремле кое-где, блеснув солнцем, захлопнулось окошко, другое…

07

От нетерпения перемешавшись полками, стрельцы добежали по Грановитой комнаты равным образом Благовещенского собора. Многие, отстав объединение пути, ломились на крепкие торана боярских дворов, лезли сверху колокольни – ахать набат, – тысячепудовым басом бояться гудел Иваша Великий. В узких проулках средь дворов, каменных монастырских оград равным образом желтых стен длинного здания приказов валялись убитые равным образом ползали со стонами раненые боярские челядинцы. Носилось малодушно порядком оседланных лошадей, их ловили со смехом. Крича, били камнями окна.

Стрельцы, народ, тучи мальчишек (и Алексашка не без; Алешкой) глядели нате крапчатый царский дворец, раскинувшийся нате четвертая Кремлевской площади. Палаты каменные равным образом деревянные, высокие терема, приземистые избы, сени, башни равно башенки, расписанные красным, зеленым, синим, обшитые тесом равно бревенчатые, – соединены множеством переходов да лестниц. Сотни шатровых, луковичных крыш, чудных верхушек – ребрастых, пузатых, колючих, как бы петушьи гребешки, – блестели золотом равным образом серебром. Здесь жил начальник земли, со временем бога первый…

Страшновато все-таки. Сюда малограмотный так ась? простому человеку от оружием подойти, а дворянин оставлял коня у ворот да месил по мнению грязи пеший, ломил шапку, косясь держи царские окна. Стояли, глядели. В лоно бил натужно баритон Ивана Великого. Брала оторопь. И в таком разе выскочили накануне валом бойкие людишки.

– Ребята, что рты разинули? Царевича Ивана задушили, царя Петра без дальних разговоров кончают. Айда, приставляй лестницы, ломись для крыльцо!

Гул прошел сообразно многотысячной толпе. Резко затрещали барабаны. «Айда, айда», – завопили дикие голоса. Кинулось десятирублевка двуха стрельцов, перелезли путем решетку, выхватывая кривые сабли, – взбежали в Красное крыльцо. Застучали на медную дверь, навалились плечами. «Айда, айда, айда», – ревом пронеслось соответственно толпе. Заколыхались по-над головами откуда-то захваченные лестницы. Их приставили ко окнам Грановитой палаты, ко боковым перилам крыльца. Полезли. Лязгая зубами, кричали: «Давай Матвеева, нуте Нарышкиных!»…

08

– Убьют ведь, убьют… Что делать, Артамон Сергеевич?..

– Бог милостив, царица. Выйду, поговорю из ними… Эй, послали из-за патриархом? Да бегите до настоящий поры кто-нибудь…

– Артамон Сергеевич, сие они, они, враги мои… Языков самовластно видел, – тандем Милославских, переодетые, со стрельцами…

– Твое ремесло женское – молись, царица…

– Идет, идет! – закричали с сеней. Вонзая во дубовый павел суть посоха, вошел сан Иоаким. Исступленные, во темных впадинах, глазищи его устремились в низенькие окна около сводами. С пирушка стороны ко цветным стеклышкам прильнули головы стрельцов, взлезших бери лестницы. Патриарх поднял сухую руку равно погрозил. Головы отшатнулись.

Наталья Кирилловна кинулась ко патриарху. Ее полное образина было бело, равно как мертвец плат, подина чернолисьей шапочкой. Уцепилась после его ледяную руку, то и дело целуя, лепетала:

– Спаси, спаси, владыко…

– Владыко, картина плохие, – непримиримо сказал Артамон Сергеевич. Патриарх повернул ко нему расширенные зрачки. Матвеев мотнул квадратной пего-серой бородой. – Заговор, неприкрытый бунт… Сами малограмотный знают, аюшки? кричат…

Похожий нате икону древнего письма, орлиноглазый, тонконосый, Матвеев был спокоен: видал счета всякого из-за долгую жизнь, отнюдь не раз в год по обещанию был близ смерти. Одно наитие осталось у него – гордое властолюбие… Сдерживая гнев, трепетавший во стариковских веках, сказал:

– Лишь бы изо Кремля их удалить, а после расправимся…

За окнами всем своим существом раздавались удары да крики. По палате с двери во дверка пробежал получи и распишись цыпочках тот, кого стрельцы да бояре ненавидели похуже сатаны, – раскрасавец да щеголь, двадцатичетырехлетний да еще боярин, братан царицы, Ивасик Кириллович Нарышкин, – говорили, что такое? как бы бы медянка примерял в голову ценный венец. Черные усики его казались наклеенными бери позеленевшем лице: кажется симпатия видел завтрашние пытки да страшную танатология свою держи лобном месте. Размахивая польскими рукавами, крикнул:

– Софья пожаловала! – равно скрылся ради дверью. За ним потом проковылял нате кривых ногах карлик, ростом не без; дитятю. Держась после ернический колпак, плакал во всем морщинистым лицом, в свою очередь как бы чуя, сколько завтрашний день предаст своего господина.

В палату ахнуть далеко не успеешь вошли Софья, Васильюшка Васильевич Голицын равно Хованский. Щеки у Софьи были непроницаемо нарумянены. Вся – на сладкий парче, на высоком жемчужном венце. Приложив для прыщики руки, вперегиб поклонилась царице равно патриарху. Наталья Кирилловна отшатнулась с нее, по образу с змеи, замигала глазами, – смолчала.

– Народ гневается, знать, убирать следовать что, – сказала София громко, – твоя милость бы не без; братьями вышла ко народу, царица… Они Князь мира знает который кричат, так сказать детей убили… Уговори, посули им милости, – того гляди, изумительный хоромы ворвутся…

Говорила, а белые болезнь ее постукивали, деньги зенки мерцали радостным возбуждением. Матвеев шагнул для ней.

– Не период удалять бабьи счеты…

– Тогда выдь твоя милость ко ним…

– Смерти отнюдь не боюсь, Сонюша Алексеевна…

– Не спорьте, – сказал патриарх, стукнув посохом. – Покажите им детей, Ивана равно Петра…

– Нет! – крикнула Наталья Кирилловна, хватаясь ради виски. – Владыко, отнюдь не позволю… Боюсь…

– Вынесите детей получи Красное крыльцо, – повторил патриарх.

09

И вишь завизжал крепость получи и распишись медной двери в Красном крыльце. Толпа придвинулась, затихла, скопидомно глядя. Замолкли барабаны.

Алексашка повис, схватившись руками равно ногами, нате пузатом столбе крыльца. Алешка никак не отставал через него, и так было ой в качестве кого страшно.

Дверь распахнулась. Увидели царицу Наталью Кирилловну закачаешься вдовьей черной опашени равно золотопарчовой мантии. Взглянув нате тысячи, тысячи глаз, упертых возьми нее, порфироносица покачнулась. Чьи-то пакши протянули ей мальчика на пестром узком кафтанчике. Царица из усилием, вздернув животом, приподняла его, поставила нате поручни крыльца. Мономахова гула съехала ему держи ухо, открыв черные стриженые волосы. Круглощекий да тупоносенький, симпатия вытянул шею. Глаза круглые, на правах у мыши. Маленький рыло сжат не без; испугу.

Царица хотела высказать нечто равно зашлась, закинула голову. Из-за ее спины выдвинулся Матвеев. По толпе выздороветь рычание… Он держал ради руку другого мальчика, постарше, от худым равнодушным личиком, отвисшей губой.

– Кто вас лгал, – стариковским, хотя сильным голосом заговорил Матвеев, изламывая седые брови, – кто такой лгал, ась? царя да царевича задушили… Глядите, смотри ирод Петруха Алексеевич, возьми руках у царицы… Здоров да весел… Вот цесаревич Иван, – приподнял равнодушного мальчика равно показал толпе. – Оба живы божьей милостью… (В толпе стали переглядываться, заговорили: «Они самые, обману нет…») Стрельцы! Идите умиротворенно по части домам… Если зачем надо, – лакомиться какие просьбы да жалобы, – присылайте челобитчиков…

С крыльца во толпу сошли Хованский да царь Васильевич. Кладя шуршики держи рамена стрельцам равно простым людям, уговаривали разойтись, так говорили личиной не без; усмешкой. Из присмиревшей толпы раздались злые голоса:

– Ну сколько ж, который они живы…

– Сами видим, который живы…

– Все в равной степени неграмотный уйдем изо Кремля…

– Нашли дураков… Знаем ваши сладкие слова…

– А позднее ноздри терзать у наказной избы…

– Выдайте нам Матвеевых равным образом Нарышкиных…

– Ивана Кирилловича Нарышкина… Он от щедроты душевной зенит примерял…

– Кровопийцы, бояре… Языкова нам выдайте… Долгорукова…

Все злее кричали голоса, перечисляя ненавистные имена бояр. Наталья Кирилловна снова побелела, обхватила сына. Петруша прут круглой головой, – чей-то бас крикнул со смехом: «Гляди-ка, очищенный кот». С крыльца сбежал, целый во алом бархате, на соболях, на звенящем оружии, раджа Михайла Долгорукий, сынок стрелецкого начальника, ухоженный равным образом надменный, закричал получи стрельцов, размахивая нагайкой:

– Рады, сучьи дети, зачем родоначальник мои развинченный лежит. Сарынь! Прочь отсюда, псы, холопы…

Попятились было стрельцы до свистящей нагайкой… Но отнюдь не те времена, – малограмотный эдак требуется было разговаривать… Задышали, засопели, потянулись для нему:

– А не без; колокольни твоя милость отнюдь не летал?.. Ты кто именно нам, щенок?.. Бей его, ребята!..

Взяли его следовать перевязь, сорвали, во хлопья разлетелся бархатистый кафтан. Михайла Долгорукий выхватил саблю и, пятясь, отмахиваясь, взошел получай крыльцо. Стрельцы, уставя копья, кинулись следовать ним. Схватили. Царица до чертиков завизжала. Растопыренное организм Долгорукого полетело равным образом скрылось во топчущей, рвущей его толпе. Матвеев равно императрица подались для двери. Но было еще поздно: изо сеней Грановитой комнаты выскочили Овсей Ржов из товарищами.

– Бей Матвеева, – закричали они.

– Любо, любо, – заревела толпа.

Овсей Ржов насел сзаду получи Матвеева. Царица взмахнула рукавами, прильнула для Артамону Сергеевичу. Царевич Иван, отпихнутый, упал да заплакал. Круглое ряшка Петра исказилось, перекосилось, некто вцепился обеими руками во пегую бороду Матвеева…

– Оттаскивай, малограмотный бойся, рви его, – кричали стрельцы, подняв копья, – кидай нам!

Оттащили царицу, отшвырнули Петра, как бы котенка. Огромное штокверк Матвеева от разинутым ртом на высокой ноте предисловий поднялось, растопыря ноги, да перевалилось сверху уставленные копья.

Стрельцы, народ, мальчишки (Алексашка вместе с Алешкой) ворвались закачаешься дворец, разбежались объединение сотням комнат. Царица не без; обоими царевичами однако вновь была в крыльце, не принимая во внимание памяти. К тем, кто такой остался сверху площади, вторично подошли Хованский равным образом Голицын, равным образом во толпе закричали:

– Хотим Ивана царем… Обоих… Хотим Софью… Любо, любо… Софью хотим нате царство… Столб хотим бери Красной площади, незабвенный столб, – чтоб вольность наша была вечная…



Глава вторая

0

Пошумели стрельцы. Истребили бояр: братьев царицы Ивана да Афанасия Нарышкиных, князей Юрия равным образом Михайлу Долгоруких, Григория равно Андрея Ромодановских, Михайлу Черкасского, Матвеева, Петра равно Федора Салтыковых, Языкова да других – не выдерживает сравнения с родом. Получили стрелецкое доход – двести мешок тысяч рублев, равным образом сызнова согласно десяти вдобавок того рублев на брата стрельцу наградных. (Со всех городов пришлось копить золотую равно серебряную посуду, переливать ее на деньги, с тем внести деньги стрельцам.) На Красной площади поставили столб, идеже со четырех сторон написали имена убитых бояр, их вины да злодеяния. Полки потребовали жалованные грамоты, идеже бояре клялись ни ныне, ни в дальнейшем никакими поносными словами, бунтовщиками равным образом изменниками стрельцов никак не называть, излишне никак не замучивать да во ссылки никак не ссылать.

Приев да выпив кремлевские запасы, стрельцы разошлись по части слободам, посадские – в области посадам. И по сию пору непристойно по-старому. Ничего безграмотный случилось. Над Москвой, по-над городами, по-над сотнями уездов, раскинутых за необъятной земле, кисли столетние полусвет – нищета, холопство, бездолье.

Мужик со поротой задницей ковырял как-нибудь постылую землю. Посадский индивидуальность через нестерпимых даней равно поборов выл сверху холодном дворе. Стонало совершенно мелкое купечество. Худел мелкопоместный дворянин. Истощалась земля; аннона сам-три – хвала тебе, господи. Кряхтели инда бояре да именитые купцы. Боярину во дедовские век бесчисленно ли было нужно? – покров получай соболях ей-ей шапочка горлатная – смотри да честь. А у себя хлебал те а щишки со солониной, спал ага молился богу. Нынче зеницы стали голоднее: захотелось ютиться безвыгодный поплоше польских панов, либо лифляндцев, другими словами немцев: наслышались, повидали многое. Сердце разгорелось жадностью. Стали бояре выводить изо равновесия дворню в соответствии с сотне душ. А их обуть, одеть на гербовые кафтаны, прокормить ненасытную ораву, – нужны неграмотный прежние деньги. В деревянных избах обитать из чего можно заключить неприлично. Прежде болярин alias боярынька выезжали со двора во санях для одной лошади, крещеная собственность сидел верхом, петушком дуги. На хомут, получи уздечку, получай шлею навешивали лисьих хвостов, дай тебе человеки завидовали. Теперь – выписывай изо Данцига золоченую карету, запрягай ее четверней, – ин`аче блистает своим отсутствием чести. А идеже деньги? Туго, здорово туго.

Торговлишка плохая. Своему бездна невыгодный продашь, собственный – гол. За границу неграмотный повезешь, – невыгодный получи чем. Моря чужие. Все публичные торги от заграницей прибрали для рукам иноземцы. А послушаешь, наравне торгуют во иных землях, – голову бы разбил от досады. Что вслед за Рассея заклятая страна, – когда-никогда но твоя милость не без; места сдвинешься?

В Москве итак банан царя – Иваха равным образом Петр, равным образом перед этим их – правительница, королевна Софья. Одних бояр променяли для других. Вот да все. Скука. Время остановилось. Ждать нечего. У памятного стрелецкого столба сверху Красной площади стоял одно срок караульный от бердышом, так точно бог весть куда ушел. Простой люди повсюду столба навалил всякого. И снова зароптали держи базарах люди, избито шептанье. Стали стрельцы сомневаться: безвыгодный до самого конца в этом случае довели дело, шуму было много, а толку никакого. Не закончить ли, сей поры далеко не поздно?

Старики рассказывали, – ладно было во старину: дешевле, сытнее, благообразнее. По деревням мужики не без; бабами водили хороводы. На посадах язык заплывал жиром ото лени. О разбоях никак не слыхивали. Эх, были, ну да прошли времена!..

В стрелецкой слободе объявилось полдюжины смертный раскольников – начетчики, высохшие, в духе кость, непоколебимые мужики. «Одно спасение, – говорили они стрельцам, – одно ваше выручка сдергать патриарха-никонианина равным образом вполне боярский синклит, ониконианившийся да ополячившийся, равно вернуться ко богобоязненной вере, ко старой жизни». Раскольники читали соловецкие тетради – об том, вроде избежать красоты никонианской равным образом уберечь души равным образом животы свои. Стрельцы плакали, слушая. Старец-раскольник, Никиха Пустосвят, бери базаре, портик для возу, читал народу объединение соловецкой тетради:

«Я, общество моя, видал антихриста, право, видал… Некогда я, печален бывши, помышляющи, вроде придет антихрист, молитвы говорил, ага равным образом забылся, окаянный. И чисто держи раздолье многое уймища людей вижу. И плечо в плечо меня бог весть кто стоит. Я ему говорю: в чем дело? людей много? Он но отвечает: безбожник грядет, стой, невыгодный ужасайся. Я подперся посохом двоерогим, стою бодро. Ан – ведут нагого человека, – плоть-то у него весь душок равным образом вельми дурна, огнем дышит, из рта, изо ноздрей да изо ушей пламечко смрадное исходит. За ним агамемнон отечественный последует, равно власти, равно бояре, равным образом окольничьи, равно думные дворяне… И плюнул аз многогрешный получай него, непохвально ми стало, ужасно… Знаю по мнению писанию – живо ему быть. Выблядков его поуже много, бешеных собак…»

Теперь популярно было, сколько требовать. Стрельцы кинулись во Кремль. Начальник стрелецкого приказа, Иванка Андреевич Хованский, стал следовать раскол. Шесть костяных раскольников со Никитой Пустосвятом, три дня невыгодный евши ни крошки, безвыгодный пивши ни капли, принесли во Грановитую палату аналои, деревянные крести да книги равным образом накануне глазами Софьи лаяли равно срамили патриарха равно духовенство. Стрельцы у Красного крыльца кричали: «Хотим старой веры, хотим старины». А отдельные люди говорили да тверже: «Пора государыне царевне на монастырь, подробно царством-то мутить». Оставалось одно средство, равно Софа яростно пригрозила:

– Хотите избрать нас в шестерых чернецов – мужиков – невежд? В таком разе нам, царям, ютиться в этом месте нельзя, уйдем на оставшиеся города, возвестим всему народу что до нашем разорении, по части вашей измене…

Стрельцы поняли, нежели пригрозила Софья, – испугались: «Как бы она, ребята, отнюдь не двинула дворянское милиция нате Москву?..» Попятились! Стали договариваться. А контия согласно приказу Василия Васильевича Голицына выносили с царских погребов получи и распишись жилплощадь ушаты из водкой равным образом пивом. Дрогнули стрельцы, закружились головы. Кто-то крикнул: «Черт ли нам во старой вере, так мастерство поповское, бей раскольников». Одному костяному старцу тутовник но отсекли голову, двоих задавили, другие еле унесли ноги.

Опоили проклятые бояре простых людей, вывернулись. сердце родины шумела, в качестве кого улей. Каждый кричал насчет свое. Не нашлось тут-то одной головы, – бушевали вразброд. Разбивали царские кабаки. Ловили подьячих изо приказов, рвали возьми части. По Москве ни проходу, ни проезду. Ходили упрашивать боярские дворы, еле-еле бояре отстреливались, – великие во те день бывали побоища. Пылали целые порядки изб. Неубранные трупы валялись нате улицах да базарах. Прошел слух, что-то бояре стянули почти Москвой ополчение, – гуртом хотят стереть в порошок бунт. И покамест единожды шагом марш стрельцы из тучами беглых холопов во Кремль, прибив бери сариса челобитную об выдаче в оценка равно расправу всех бояр поголовно. Соня вышла для Красное крыльцо, пшеничная водка с гнева: «Лгут получи нас, да на мыслях того ополчения безграмотный было, крестовина нате книга целую, – закричала она, рвя от себя лучащийся бриллиантовый нагрудный крест, – в таком случае лжет возьми нас Матвейка-царевич». И от крыльца выкинули получи стрелецкие копья общем всего только одного захудалого татарского царевича Матвейку: подавитесь!

Матвейку разорвали получи и распишись мелкие клочья, – насытили ярость, равным образом ещё раз стрельцы ушли ни от чем… Три дня равным образом три ночи бушевала Москва, вороньи стаи по-над ней взлетали на седьмом небе с набатного звона. И тем временем но родилось у самых отчаянных решение: отсечь самую головку, покончить обеих царей равно Софью. Но нет-нет да и сердце родины пробудилась для четвертый день, Кремль был ранее пуст: ни царей, ни царевны, – ушли нераздельно со боярами. Ужас охватил народ.

премудрость уехала во селение Коломенское да послала бирючей сообразно уездам вызывать дворянское ополчение. Весь собериха кружила возлюбленная вблизи Москвы за селам равно монастырям, плакалась в папертях, жаловалась сверху обиды равным образом разорение. В Кремле со стрельцами остался Иваха Андреевич Хованский. Стали думать: стрела-змея неграмотный призвать ли его царем, – индивидуальность любезный, древнего рода, старого обычая. Будет особенный самодержец чтобы простого народа.

Ожидая богатых милостей, дворяне проворно садились для коней. Огромное, на двести тысяч, милиция сходилось для Троице-Сергиеву. А Софья, вроде птица, однако кружила подле Москвы. В сентябре подвинутый ею вершник отряд, со Степкой Одоевским кайфовый главе, налетел возьми рассвете бери хуторок Пушкино. Там, объезжая со стрельцами подмосковные, ночевал сверху пригорке на шатре Иваша Андреевич Хованский. Стрельцы спали беспечно. Их, сонных, всех порубили саблями. милость Божия Андреевич на исподнем бельище выскочил изо шатра, размахивая бердышом. Михайла Тыртов торчмя со коня кинулся ему получай плечи. Прикрутив Ивана Андреевича ко седлу, повезли на деревня Воздвиженское, идеже София справляла близкие именины. У околицы села получи вынесенных скамьях сидели бояре, одетые за военному времени – на шлемах, во епанчах. Михайла Тыртов сбросил не без; седла Хованского, равным образом оный через горя равным образом стыда, раздетый, стал нате колени получи траву равным образом заплакал. Думный письмоводитель Шакловитый прочел сказку насчёт его винах. Иванка Андреевич закричал вместе с яростью: «Ложь! Не пока меня, – давненько бы во Москве за колена во краски ходили…» Трудно было боярам дерзнуть пролить происхождение таково древнего рода. Васильюшка Васильевич сидел белее снега. И некто да Хованский были Гедиминовичами, равно Гедиминовича судили без дальних разговоров худородные, недавние выскочки. Видя такое шатание, милость Божия Михайлович Милославский отошел ко верхоконным равным образом шепнул Степке Одоевскому. Тот закачаешься сполна конный движение поскакал посредством деревня ко шелковому шатру царевны Софьи равно тем но махом, топча кур равно малых ребят, вернулся. «Правительница-де приказала невыгодный сомневаться, разрывать князя». Васильюшка Васильевич необдуманно отошел, закрыл глазищи платочком. Дико закричал Хованский, при случае Михайла Тыртов схватил его вслед за волосы, волоком во пылинка бери дорогу. Здесь но у околицы отрубили Хованскому голову.

Остались кроме головы стрельцы. Узнав насчёт казни, во ужасе кинулись во Кремль, затворили ворота, зарядили пушки, приготовились ко осаде, совершенно по образу поляки, сто планирование тому назад, когда-когда Москву обложили войска новгородского купечества.

Соня поспешила на Троице-Сергиево по-под защиту неприступных стен. Начальствовать ополчением поручила Василию Васильевичу. И в такой мере стояли, грозясь, обе стороны, ожидая, кто именно основной испугается. Испугались стрельцы равно послали на Троицу челобитчиков. Принесли повинную. Тем да кончилась их воля. Столб в Красной площади снесли. Вольные грамоты взяты были назад. Начальником стрелецкого приказа назначили Шакловитого, скорого для расправу. Многие войско разослали до городам. Народ стал тсс воды дальше травы. И ещё раз надо Москвой, надо всей землей повисла безысходная тишина. Потянулись годы.

0

В сумерках по части улице по-под заборов бежал Алексашка. Сердце резало, мыло застилал глаза. Пылающая вдалеке избища сквозь черные очки озаряла лужи во колеях. Шагах во двадцати с Алексашки, бухая сапогами, бежал алкоголик Данила Меньшиков. Не шамберьер сверху сей в один из дней была на руке у него, – сверкал одноглазый нож. «Остановись! – вскрикивал Данила страшным голосом, – убью!..» Алешка давнёшенько остался позади, черт-те где залез получи дерево.

Больше годы Алексашка безграмотный видел отца, равно во – встретил у разбитого равно подожженного кабака, равным образом Данила враз погнался вслед сыном. Все сие миг Алексашка со Алешкой жили хоть бы да впроголодь, а весело. В слободах мальчиков знали хорошо, приветливо пускали ночевать. Лето они прошатались в обход Москвы за рощам равным образом речкам. Ловили певчих птиц, продавали их купцам. Воровали изо огородов ягоды да овощи. Все думали – настигнуть да обучить кривляться медведя, однако жестокий мелочёвка на шуршики далеко не давался. Удили рыбу.

Однажды, закинув удочку во тихую да светлую Яузу, в чем дело? вытекала с дремучих лесов Лосинова острова, увидели они возьми другом берегу мальчика, сидевшего, подперев подбородок. Одет некто был феерично – на белых чулках равным образом во зеленом нерусском кафтанчике из красными отворотами да ясными пуговицами. Невдалеке, получи пригорке, по причине липовых кущ поднимались гребнистые кровли Преображенского дворца. Когда-то некто круглый был виден, отражался во реке, пышный равно пестрый, – пока что зарос листвой, приходил на запустение.

У ворот да по части лугу бегали женщины, ревя кого-то, – надлежит быть, искали мальчика. Но он, раздражительно сидя ради лопухами, равно ухом безвыгодный вел. Алексашка плюнул получи и распишись червя да крикнул посредством реку:

– Эй, нашу рыбу пугать… Смотри, порты снимем, переплывем, – наш брат тебя…

Мальчик всего-навсего шмыгнул. Алексашка опять:

– Ты кто, чей? Мальчик…

– А чисто велю тебе голову отрубить, – проговорил мальчоня глуховатым голосом, – в этом случае узнаешь…

Сейчас а Алешка шепнул Алексашке:

– Что ты, однако сие царь, – равно бросил удилище, ради убегать минус оглядки. У Алексашки на синих глазах засветилось баловство.

– Погоди, убежим, успеем. – Закинул, удочку, смеючись стал взирать бери мальчика. – Очень тебя испугались, отрубил голову сам за себе такой… А в чем дело? твоя милость сидишь? Тебя ищут…

– Сижу, ото баб прячусь.

– Я смотрю, – твоя милость никак не выше- ли царь. А?

Мальчик ответил никак не сразу, – видимо, удивился, ась? считается смело.

– Ну – царь. А тебе что?

– Как что… А смотри твоя милость взял бы истинно равным образом принес нам сахарных пряников. (Петр глядел для Алексашку пристально, далеко не улыбаясь.) Ей-богу, сбегай, принесешь – одну ухищрение тебе покажу. – Алексашка снял шапку, через подкладки вытащил иглу. – Гляди – колючка или нет?.. Хочешь – иглу насквозь щеку протащу со ниткой, равно сносно далеко не будет…

– Врешь? – спросил Петр.

– Вот перекрещусь. А хочешь – ногой перекрещусь? – Алексашка сильно присел, схватил босую ногу равно ногой перекрестился. Петрянка удивился единаче больше.

– Еще бы тебе правитель бегал вслед пряниками, – ворчливо сказал он. – А ради денежки иглу протащишь?

– За серебряную деньгу три раза протащу, да синь порох безграмотный будет.

– Врешь? – Петря начал гореть ото любопытства. Привстал, поглядел по вине лопухов во сторону дворца, идеже безвыездно пока что суетились, звали, аукали его какие-то женщины, равным образом побежал не без; праздник стороны согласно берегу ко мосткам.

Дойдя вплоть до конца мостков, симпатия очутился шагах на трех через Алексашки. Над водным путем трещали синие стрекозы. Отражались облака равно разбитая молнией плакучая ива. Стоя лещадь ивой, Алексашка показал Петру изворот – три раза протащил чрез щеку иглу со черной ниткой, – равным образом синь порох безграмотный было: ни лекарство крови, только лишь три грязных пятнышка получай щеке. Петря глядел совиными глазами.

– Дай-ка иглу, – сказал нетерпеливо.

– А твоя милость сколько а – деньги-то?

– На!..

Алексашка держи лету подхватил оставленный рубль. Петр, взяв у него иглу, начал проносить ее насквозь щеку. Проткнул, протащил равно засмеялся, закидывая кудрявую голову: «Не тех же щей да пожиже влей тебя, далеко не горше тебя!» Забыв по части мальчиках, побежал для дворцу, – приходится быть, водить бояр продергивать иголки.

Рубль был новенький, – нате одной стороне – двухглавый орел, бери второй – державница Софья. Сроду Алексашка не без; Алешкой столько безвыгодный наживали. С тех пор они повадились прогуливаться сверху пляж Яузы, же Петра видали лишь издали. То спирт катался держи карликовой лошадке, равно петушком скакали верхами толстые дядьки, в таком случае шагал от барабаном впереди ребят, одетых на немецкие кафтаны вместе с деревян-ными мушкетами, равным образом сызнова те а дядьки суетились около, размахивая руками.

– Пустяками занимается, – говорил Алексашка, сидя перед разбитой ивой.

В конце года симпатия ухитрился как-никак нарыть у рома вслед за полсотни худого, не без; горбом, по образу у свиньи, медвежонка. Алешка стал его учить следовать кольцо. Алексашка пел, плясал, боролся из медведем. Но настала осень, ото дождей взмесило пятно сообразно племя получи московских улицах равно площадях. Плясать негде. В избы со зверем отнюдь не пускают. Да равным образом топтыгин вплоть до того жрал много, – совершенно проедал, так точно равно сызнова норовил растянуться дремать сверху зиму. Пришлось его отдать от убытком. Зимой Алешка, одевшись равно как позволяется жалостнее, просил милостыню. Алексашка получи церковных площадях трясся, соответственно корсаж голый, бери морозе, – так сказать немой, параличный, – счета выжаливал денег. Бога обозлять нечего, – зиму прожили неплохо.

И снова – просохла земля, зазеленели рощи, запели птицы. Дела по мнению горло: получи и распишись утренней заре во туманной реке подстерегать рыбу, в дневное время – околачиваться согласно базарам, вечерком – во рощу – класть силки. Алексашке бесчисленно единожды говорили люди: «Смотри, тебя благодетель за Москве издавна ищет, грозится убить». Алексашка только лишь сплевывал насквозь щебенка нате три сажени. И нежданно-негаданно – наскочил…

Всю старую Басманную пробежал Алексашка, – начатие чистить ноги. Больше ранее малограмотный оглядывался, – слышал: постоянно ближе ради задом топали сапожищи, со свистом дышал Данила. Ну – конец! «Карауууул!» – пискливо закричал Алексашка…

В сие времена изо проулка получи и распишись Разгуляй, идеже стоял выдающийся кабак, вывернула, покачиваясь, высокая карета. Два коня, запряженные гусем, шли крупной рысью. На переднем сидел поверху бош во чулках да широкополой шляпе. Алексашка безотлагательно но вильнул ко задним колесам, повис для оси, вскарабкался возьми запяточки кареты. Увидев это, Данила заревел: «Стой!» Но тевтонец с маху стегнул его кнутом, да Данила, задыхаясь руганью, упал во грязь. Карета проехала.

Алексашка отдыхивался, сидя держи запятках, – надлежит было выехать по образу позволено тогда ото сего места. За Покровскими воротами берлина свернула для гладкую дорогу, пошла быстрее да быстро подъехала для высокому частоколу. От ворот отделился чужестранный человек, спросил что-то. Из кареты высунулась голова, во вкусе у попа, – со длинными кудрями, хотя ряшка – бритое. «Франц Лефорт», – ответила голова. Ворота раскрылись, равным образом Алексашка очутился сверху Кукуе, во Немецкой слободе. Колеса шуршали объединение песку. Приветливый аристократия с окошек небольших домов падал держи низенькие ограды, получи подстриженные деревца, получи стеклянные шары, стоявшие в столбах середь песчаных дорожек. В огородах преддверие домиками белели да феерично пахли цветы. Кое-где бери лавках да возьми крылечках сидели немцы во вязаных колпаках, держали длинные трубки.

«Мать честная, видишь живут чисто», – подумал Алексашка, вертя головой с тыла кареты. В глазах зарябили огоньки. Проехали мимо четырехугольного пруда, – объединение краям его стояли круглые деревца на зеленых кадках, равным образом в обществе ними горели плошки, освещая порядком лодок, где, задрав верхние юбки, дабы неграмотный давить их, сидели женский пол из голыми согласно локоток руками, со открытой грудью, во шляпах от перьями, смеялись равно пели. Здесь же, подина ветросиловой мельницей, у освещенной двери аустерии, или — или по-нашему – кабака, плясали, сцепившись парами, девки из мужиками.

Повсюду ходили мушкетеры, – во Кремле суровые равным образом молчаливые, тогда – во расстегнутых кафтанах, безо оружия, подина руку побратим не без; другом, распевали песни, хохотали – кроме злобы, мирно. Все было мирное здесь, приветливое: будто бы равным образом далеко не держи земле, – тараньки как влитой протереть…

Вдруг въехали бери поместительный двор, в центре его с круглого озерца била вода. В глубине виднелся накрашенный по-под динас лачуга со прилепленными ко нему белыми столбами. Карета остановилась. Человек вместе с длинными волосами вылез изо нее равно увидел соскочившего со запяток Алексашку.

– Ты кто, твоя милость зачем, твоя милость отонудуже здесь? – спросил он, забавно выговаривая слова. – Я тебя спрашиваю, мальчик. Ты – вор?

– Это ваш покорнейший слуга – вор? Тогда бей меня предварительно смерти, разве вор. – Алексашка с настроением глядел ему во бритое мурло со вздернутым носом равным образом маленьким улыбающимся ртом. – Видел, в качестве кого нате Разгуляе священник бежал следовать мной от ножом?

– А! Да, видел… Я засмеялся: большенный следовать маленьким…

– Отец меня всё-таки эквивалентно зарежет… Возьми, пожалуйста, меня получи службу… Дяденька…

– На службу? А почто твоя милость умеешь делать?

– Все умею… Первое – петь, какие хошь, песни. На дудках играю, нате рожках, бери ложках. Смешить могу, – как много в один из дней человечество лопались, видишь как бы насмешу. Плясать – получай заре начну, нате заре кончу, да неграмотный вспотею… Что ми скажешь, так равным образом могу…

Франц Лефорт взял Алексашку после изощренный подбородок. Мальчик, видимо, ему понравился.

– О, твоя милость удовлетворительный мальчик… Возьмешь мыла равно вымоешься, поелику твоя милость грязный… И тем временем мы тебе дам платье… Ты будешь служить… Но если бы будешь воровать…

– Этим невыгодный занимаемся, у нас, чай, ум-то очищать разве нет, – сказал Алексашка круглым счетом уверенно, что такое? Франц Лефорт поверил. Крикнув конюху в некоторой степени оборона Алексашку, симпатия сделай так ко дому, насвистывая, выворачивая ступни ног равным образом сверху пошевеливайся будто бы подплясывая, достоит состоять оттого, аюшки? невдали получи озерце играла симфоджаз равно хорохорясь визжали немки.

0

– Да медянка короче тебе, Микита Моисеевич, что бы вершина у ребенка далеко не заболела…

Едва Наталья Кирилловна проговорила это, самодержец Петрянка бросил нате полуслове скандовать Апостола, поспешно перекрестился запачканными во чернилах пальцами и, безвыгодный дожидаясь, пока что репетитор равным образом дядька, Никуша Моисеев Зотов, соответственно уставу поклонится ему во ноги, поцеловал маменькину руку, бездарно затрепетавшую, дабы схватить, вычесть нате минутку сына, – равным образом соответственно скрипучим половицам равно ступеням переходов да лестниц с нетерпением понеслись его косолапые шаги, пугая прижилых старух на темных углах Преображенского дворца.

– Шапку-то, шапку, головку напечет! – легко крикнула потом царица.

победитель Зотов стоял пред ней усердно да прямо, по образу во церкви, – расчесанный, чистый, на мягких сапожках, во темной изо тонкого сукна ферязи, – стойка позадь торчал за пределами головы. Благообразное личико от мягкими губами равно кудрявой бородой запрокинуто через истовости. Благостный индивидуальность – равным образом базарить нечего. Скажи ему: кинься, Никита, в нож, – кинется. Предан пуще собачьего, да медянка очень светел, легок духом. Не таков бы нужен был дядько норовистому мальчику.

– Ты, Никиша Моисеевич, более не без; ним божественное читай. А так спирт равным образом получи царя-то никак не похож… Ведь отнюдь не оглянешься, – проворно олигодон женить… До этих пор далеко не научился стопами шествовать, – безвыездно бегает, во вкусе простой… Ну – вон, гляди…

Смотря на окно, семирамида погано всплеснула руками. По двору бежал Петр, заикаясь с торопливости. За ним – долговязые парень с дворцовой челяди, – со мушкетами равно топориками получи длинных древках. На земляном валу, – потешной крепостце, построенной пред дворцом, – вслед частоколом стояли согнанные не без; деревни мужики на широких немецких шляпах. Велено было им вдобавок содержать умереть и безграмотный встать рту трубки не без; табаком. Испуганно смотря получи бегущего вприскочку царя, они забыли, на правах нужно играть. Петруня разъяренно закричал петушиным голосом. Наталья Кирилловна не без; содроганием увидела Петенькины бешеные, круглые глаза. Он вскарабкался для верхушка крепостцы и, сердясь, ударил сколько-нибудь крата мушкетиком одного изо потешных мужиков, втянувшего голову во плечи.

– Не в области его – приближенно да убьет, – проговорила Наталья Кирилловна, – во кого всего только склад у него горячий?

Игра пошла сызнова. Выстраивая долговязых парней со топориками, Петруха ещё рассердился, что такое? его плохо понимают. Это была беда: горячась, симпатия начинал бросать неразборчиво, захлебывался торопливостью, правильно хотел отметить бессчетно пуще того, нежели было слов в языке.

– Что-то мундштук стала у него приблизительно дергаться? – сказала Наталья Кирилловна, со страхом смотря в сына. И внезапно заткнула уши. Мужики на крепостце выкатили дубовую пушку, которую соответственно строгому приказу царицы заряжали – нежели помягче: пареной репой либо — либо яблоками, равным образом выстрелили. И тотчас, побросав оружие, воздели грабли – во отличие того, что-нибудь сдаются.

– Нельзя сдаваться! Биться должны! – кричал Петр, крутя да тряся головой. – Сначала! Все сначала!..

– Никита Моисеевич, затвори-ка окошко, адски шумят, единица разболелась, – проговорила царица.

Закрылось цветное окошко. Наталья Кирилловна склонила голову равно только-только шевелила пальцами, перебирая афонские четки, святые раковинки. Тоскливо. От горя равным образом слез вслед за сии годы Наталья Кирилловна постарела, исключительно брови ну да в оны годы огненные темные зенки остались ото ее красоты. Всегда была на черном, покрытая черным платком. Так во Угличе в старину плут рани Мария Нагая из несчастным Димитрием… Не приключилось бы равно после этого такого склада но беды… Правительница Софа сидит равным образом видит – повести к венцу не без; Голицыным равно царствовать. Уж равно корону заказала чтобы себя немецким мастерам.

В Преображенском дворце пустынно, всего-навсего челядь бегает держи цыпочках, ну да соответственно темным углам шепчутся старухи – мамки, няньки. Царь так например юн, а духу старушечьего отнюдь не переносит: увидит, в духе нянька какая-нибудь, закапанная воском, пробирается по-под стены, приблизительно цыкнет, – старушечка на волоске минуя памяти доползет перед угла.

Бояре на Преображенском малограмотный бывают, – после этого ни чести, ни прибытка. Все толпятся во Кремле, рядом ко солнцу. Чтобы далеко не нимало было зазорно, Соня приказала составлять около дворе царя Петра четырем боярам: князю Михайле Алегуковичу Черкасскому, кня-зю Лыкову, князю Троекурову да князю Борису Алексеевичу Голицыну. А велосипед ли толк с них? Лениво слезут со коней у крыльца, подойдут для царицыной ручке, сядут равным образом – молчат, вздыхают. Говорить бедно что до нежели не иголка вместе с опальной царицей. Вбежит на горницу Петр, – бояре, поклонясь нецарствующему царю, справятся касательно его государевом здоровье, равно вдругорядь вздыхают, качают головами: олигодон искры изо глаз посыпались прыток становится царь-то, – гляди, полоска получай щеке, рычаги на цыпках. Неприлично.

– Никита Моисеевич, сказывали мне, – на Мытищах женушка есть, Воробьиха, в квасной густее гадает – так-то верно, – всё-таки исполняется… – проговорила царица. – Послать бы из-за ней!.. Да как бы боюсь… Не нагадала бы худого…

– Матушка государыня, что-что а худого напророчить вы может подлая бабец Воробьиха? – нараспев, приятным гласом ответил Зотов. – В таком разе Воробьиху на лохмотья истерзать мало.

Наталья Кирилловна подняла пальчик, поманила. Зотов подступил слабо во мягких сапожках.

– Моисеич… Давеча на поварне, – стрелецкая бобылка цедилка ягод приносила, – сказывала: Софья-де вот дворце кричала намедни, равно целое слышали: «Жалко, говорит, стрельцы позднее волчонка далеко не задушили со волчицей…»

У Натальи Кирилловны затряслись губы, задрожал окутанный черным платом бинарный подбородок, взрослые лупилки налились слезами.

Что ей ответить? Чем утешить? У Софьи – стрелецкие полки, из-за Софью – совершенно дворянское ополчение, а у Петра – три десятирублевая потешных дураков-переростков верно деревянная пушка, заряженная репой… Ника Зотов развел ладони, закинул голову, до поры до времени отнюдь не уперся затылком на жестокий воротник…

– Пошли вслед Воробьихой, – прошептала царица, – пускай уже скажет правду, а в таком случае так-то страшнее…

Долог, скучен неотапливаемый день. Белые облака плывут да малограмотный плывут по-над Яузой. Знойно. Мухи. Сквозь мга видны бесчисленные купола Москвы, верхушки крепостных башен. Поближе – колючка немецкой кирки, ветряные мельницы получи и распишись Кукуе. Стонут куры, навевая дремоту. В поварне стучат ножами.

Бывало, около Алексее Михайловиче, – усмешка равным образом гомон на Преображенском, толпится народ, ржут кони. Всегда и неумолкаемый и грех какая-нибудь – ловитва alias медвежья травля, конские гонки. А об эту пору – вероятно – равно дорога-то семо с каменных ворот заросла травой. Прошла жизнь. Сиди – перебирай четки.

В смальта чем-то бросили, Зотов открыл окно. Петр позвал, портик лещадь липой, – целый во пыли, на земле, потный, на правах мужичонок:

– Никита, напиши указ… Мужики мои никуда безвыгодный годятся, потому что старые, глупые… Скорее!

– О нежели закон прикажешь писать, твое царское величество? – спросил Никита.

– Нужно ми сто мужиков добрых, молодых… Скорее…

– А написать, – интересах ась? мужики эти надобны?

– Для воинской потехи… Мушкетов прислали бы далеко не ломаных равно огневого зелья ко ним… Да двум чугунных пушки, чтоб стрелять… Скорей, скорей… Я подпишу, пошлем нарочного…

Царица, отогнув гроздь липы, склонилась на окошко:

– Петенька, аристократия мой, хорэ тебе всё-таки воевать… Отдохнул бы, посиди поблизости меня…

– Маманя, некогда, маманя, потом…

Он убежал. Царица долгим вздохом проводила сына. Зотов, сотворив крестное знамение, вынул с кармана гусиное рейсфедер равно ножичек равно со тщанием перья очинил, попробовал для ноготь. Еще крат перекрестясь, вместе с молитвой, отогнул проток равным образом сел записывать полууставом: «Божьею милостью, мы, пресветлейший равным образом державнейший славный государь, владыка равным образом значительный нахарар Петряй Алексеевич, всея Великия равным образом Малыя равным образом Белыя России самодержец…»

Царица через скуки взяла достопочтить Петрушкину учебную тетрадь. Арифметика. Тетрадь – на чернильных пятнах, написано – косо равным образом вкось, неразборчиво: «Пример адиции… Долгу много, а денех у размен менше тово долгу, равным образом надобает высчитать – числа ли езчо платить. И ведь ставися так: записано выше, а почти ним денги, равно вынимают всякое исподнее название ис верхнева. Например: одиночный ис двух осталось один. А черкать поверху два, вверх ево единица, а почти единицей ставь смекальную линию, перед смекальной линией – число, кое получится, иначе говоря смекальное число…»

Царица зевнула, – далеко не в таком случае вкушать хочется, невыгодный так единаче чего-то…

– Никита Моисеевич, забыла ваш покорный слуга – полдничали днесь наш брат или нет?

– Государыня матушка, Наталья Кирилловна. – Зотов, отложив перо, встал да поклонился. – Как отобедали – изволили вас бездействовать и, встав, полдничали, – подавали вы ягоды не без; услив-ками, грушовый декокт равным образом институт монастырский…

– И то… Уж вечерню бегло стоять…

Царица полегоньку поднялась равным образом пошла на опочивальню. Там рядом свете лампад (окно было занавешено) у стены получи покрытых сундуках сидели злющие старухи-приживалки равно поминали дружок другу шепотком обиды. Разом встав, вроде тряпочные – минус костей, поклонились царице. Она села по-под образами бери веницейский из высокою спинкою стул. Из-за кровати выползла пигалица вместе с гноящимися глазами, по-ребячески всхлипывая, прикорнула у государыниных ножек, – приживалки ее чем-то обидели.

– Сны, что-то ли, рассказывайте, дуры бабы, – сказала Наталья Кирилловна. – Единорога ни одна собака невыгодный видел?

Оканчивая день, медленным темпом ударил металлофон в вышке дворцовой церкви. В сенях, сверху лестницах появились, протирая опух-щие глаза, боярские детишки изо мелкопоместных, худородных, – стольники, приписанные Софьей ко Петрову дворцу. Был на этом месте равным образом Василёк Волков, – родоначальник его расшиб гусь относительно пороги, добился для того сына чести. Житье было сытное, легкое, содержание – шестьдесят рублей во год. Но – скучно. Стольники спали возможно что такое? круглые сутки.

Колокол звонил для вечерне. Царя нигде невыгодный было. Стольники побрели его сыскивать возьми двор, во огороды, возьми поляна для речке. На подмогу им скипетроносица послала десятирублевка двушник мамок поголосистее. Обшарили, обаукали всю местность, – недостает царя нигде. Батюшки, олигодон безграмотный утонул ли? У стольников дремоту как бы рукой сняло. Повскакали возьми неоседланных коней, рассыпались согласно вечернему полю, крича, зовя. Во дворце поднялся переполох. Старушонки спешно зашептали по мнению во всех отношениях углам: «Непременно сие ее рук работа – Соньки… Давеча какой-то индивидуальность ходил сфера дворца… И панга у него видели вслед голенищем… Зарезали, зарезали нашего батюшку-кормильца…» Наталью Кирилловну довели сим еле слышно зловещим предварительно того, что, обезумев, выбежала симпатия для крыльцо. Из темных полей несло дымком, тыркали дергачи на сырых ложбинах. Вдали по-над черным Сокольничьим бором появилась тускловатая мрачная звезда. Пронзилось тоской дух Натальи Кирилловны; заломив руки, возлюбленная закричала:

– Петенька, ибн мой!

…………………………………..

Васильюшка Волков, гоня получи коне по реки, наехал в рыболовный костер, – рыбаки повскакали не без; испугом, чугунок вместе с ершами опрокинулся во огонь. Волков спросил, задыхаясь:

– Мужики, царя никак не видали?

– Давеча неграмотный спирт ли проплыл во лодке?.. Кажись, гребли непосредственно бери Кукуй. У немцев его ищите…

Ворота во слободе были до сей времени далеко не заперты. Волков помчался по мнению улице туда, идеже толпились немцы. С верха симпатия увидел царя равным образом подле от ним длинноволосого, среднего роста человека со растопыренными, вроде у индюка, полами короткого кафтана. В одной руке – в отлете – спирт держал шляпу, во видоизмененный – жезл и, со смехом вольно, – сильный сын, – говорил от царем. Петруся слушал, грыз ноготь. И всегда немцы стояли неблагопристойно вольно. Волков соскочил от коня, протолкался да стал до царем получай колени.

– Милостивый государь, рани матушка убивается: контия Зиждитель знает в чем дело? для вам думали. Извольте двигаться восвояси – вечерню стоять…

Петря с нетерпением дернул головой в сторону – для плечу.

– Не хочу… Убирайся отсюда… – И, эдак как бы Волков продолжал засучив рукава глазеть бери него из колен, ирод загорелся, ударил его ногой. – Прочь пошел, холоп!

Волков поклонился грязно равным образом хмуро, безвыгодный глядючи получай засмеявшихся, степенной рысцой поехал ставить в известность царице. Благодушный немчура от двойным розовым подбородком – на жилете, на вязаном колпаке равным образом вышитых туфлях – виноторговец Иванюха Монс, вступивший в закон с аустерии, дабы бросить взор бери молодого царя, вынул из рта фарфоровую трубку.

– Царскому величеству у нас приятнее, чем дома, у нас веселее…

Стоявшие хоть где иноземцы, вынув трубки, закачали головами, подтвердили от добродушными улыбками:

– О да, у нас веселее…

И ближе придвинулись – слушать, который говорил длинному, вместе с длинной детской шеей царю выходной засранец на орнаментально завитом парике – Франц Лефорт. Петруся встретил его возьми Яузе: плыли во тяжелом струге, челядинцы вразлад гребли, стукаясь уключинами. Петруня сидел нате носу, поджав ноги. Озаренные закатом, долго приближались черепичные кровли, острые шпили, верхушки подстриженных деревьев, мельницы от флюгерками, голубятни. С Кукуя доносилась странная музыка. Будто живьем виделся починок изо тридевятого царства, тридевятого государства, для который-нибудь Петру уже во колыбели бормотали няньки.

На берегу, в куче мусора появился лицо во растопыренном в боках бархатном кафтане, возле шпаге равно на черной шляпе из завороченными не без; трех сторон краями, – второго Франц Лефорт. Петря видал его на Кремле, от случая к случаю принимали иноземных послов. Отнеся в сторону левую руку со тростью, возлюбленный снял шляпу, отступил получи ступень равным образом поклонился, – завитые волос парика закрыли ему лицо. Столь а ловко симпатия выпрямился и, улыбаясь приподнятыми уголками рта, проговорил ломано по-русски:

– К услугам вашего царского величества…

Петруся смотрел в него, вытянув шею, что возьми чудо, – предварительно того настоящий персона был ловкий, веселый, ни сверху кого безвыгодный похожий. Лефорт говорил, потряхивая кудрями:

– Я могу передать водяную мельницу, которая трет обонятельный табак, толчет просо, трясет ткацкий группировка равным образом поднимает воду во преогромную бочку. Могу да выразить мельничное колесо, во коем бегает щенок да вертит его. В доме виноторговца Монса лакомиться сладкогласный ларец не без; двенадцатью кавалерами равно дамами возьми крышке равным образом как и двумя птицами, радикально согласными натуре, хотя величиной вместе с ноготь. Птицы поют по-соловьиному равно трясут хвостами равно крыльями, и так весь это отнюдь не ась? иное, как бы прехитрые законы механики. Покажу зрительную трубку, сквозь кою смотрят возьми месяцочек равным образом видят получай нем моря равным образом горы. У аптекаря допускается обратить взор получи младенца женского пола, живущего на спирту, – лик наперекор полторы четверти, останки – на шерсти, получи и распишись руках, ногах – в соответствии с двушник пальца.

У Петра всегда пошире округлялись тараньки ото любопытства. Но дьявол молчал, сжав микроскопический рот. Почему-то казалось, что, разве некто вылезет сверху берег, – длиннорукий, длинный, – Лефорт засмеется надо ним. От застенчивости возлюбленный зло сопел носом да малограмотный решался вылезти, и так ладья поуже ткнулась насчёт берег. Тогда Лефорт сбежал ко воде, – веселый, красивый, добродушный, – схватил исцарапанную, из изгрызенными ногтями руку Петра да прижал для сердцу.

– О, наши добрые кукуйцы будут чутко рады испытать ваше величество… Они покажут вы до чертиков забавные кундштюки…

Ловок, хитер был Лефорт. Петруся да невыгодный опомнился, во вкусе уже, размахивая руками, шагал неподалёку со ним для воротам слободы. Здесь окружили их сытые, краснощекие, добрые кукуйцы, равным образом отдельный захотел продемонстрировать нестандартный дом, свою мельницу, идеже во колесе бегала собака, личный баштан со песчаными дорожками, подстриженными кустиками равно ни одной лишней травинкой. Показали до сей времени умственные штуки, по части которых говорил Лефорт.

Петруня удивлялся да совершенно спрашивал: «А сие зачем? А сие к чего? А сие в качестве кого устроено?..» Кукуйцы качали головами равным образом говорили одобрительно: «О, несовершеннолетний Петруня Алексеевич хочет целое знать, сие похвально…» Наконец подошли ко четырехугольному пруду. Было уж темно. На воду падал сияние с отворенной двери аустерии. Петруня увидал маленькую лодочку со маленьким, повисшим лишенный чего ветра парусом. В ней сидела молоденькая девка на белом да пышном, во вкусе роза, платье. Волосы ее были подняты да украшены цветами, во голых руках симпатия держала лютню. камень чрезвычайно удивился, – хоть итак жутко отчего-то. Повернув ко нему чудное на сумерках лицо, деваха заиграла получи и распишись струнах да запела тоненьким голоском по-немецки такое жалостное равным образом приятное, ась? у всех защекотало на носу. Между зелеными шарами да конусами подстриженных деревьев сладковато пахли белые дары флоры табаку. От непонятного впечатления у Петра исступленно забилось сердце. Лефорт сказал ему:

– Она поет на вашу честь. Это жуть хорошая девушка, доченька зажиточного виноторговца Иоганна Монса.

Сам Иоганн Монс, со трубкой, озорно поднял руку равно покивал ладонью Петру. Соблазнительный гик Лефорта прошептал:

– Сейчас во аустерии соберутся девушки, будут плясы равно фейерверк, тож огненная забава…

По темной улице до жути налетели конские копыта. Толпа царских стольников пробилась ко царю со строгим приказом с царицы – исходить домой. На таковой крат пришлось покориться.

0

Иноземцы, бывавшие на Кремле, говорили из удивлением, что, отнюдь не во модель Парижу, Вене, Лондону, Варшаве иначе говоря Стокгольму, рыцарственный дворище подобен больше общей сложности купеческой конторе. Ни галантного веселья, ни балов, ни игры, ни тонкого развлечения музыкой. Золотошубные бояре, надменные князья, знаменитые воеводы всего лишь равно толковали на низеньких равно жарких кремлевских покоях почто что до торговых сделках бери пеньку, поташ, ворвань, зерно, кожи… Спорили да лаялись по отношению ценах. Вздыхали – что, мол, чисто свет обильна да общей сложности много, а торгово-промышленная деятельность плоха, обширны боярские вотчины, а сбывать изо них нечего. На Черном множество – татары, ко Балтийскому неграмотный пробьешься, небесная империя далеко, получи севере весь держат англичане. Воевать бы моря, согласен никак не около силу.

К тому но чуточку поворотливы были русские люди. Жили по-медвежьи ради крепкими воротами, из-за неперелазным тыном во усадьбах сверху Москве. В праздник отстаивали три службы. Четыре раза густо ели, согласен спали до нынешний поры денно чтобы приличия да здоровья. Свободного времени оставалось немного: боярину – колесить умереть и малограмотный встать дворец, дожидаться, в отдельных случаях царю благоугодно спросить через него службы, купцу – отбывать заключение у лавки, вовлекать прохожих, приказному дьяку – дышать надо грамотами.

Долго бы чесали бока, кряхтели да жаловались русские люди, а сотворилось неожиданное – подвалило счастье. Польский властелин Иоанн Собесский прислал на Москву великих послов басить что касается союзе визави турок. Ласково заговорили поляки, аюшки? возбраняется а допустить, чтоб поганые турки мучили христиан, равным образом православным русским слабо присутствовать во мире из турецким султаном равным образом ханом крымским. В Москве разом поняли, что-то полякам туго равно самое миг из ними торговаться. Так равно было: Речь Посполитая на союзе от австрийским императором едва-едва отбивалась через турок, вместе с севера ей грозили шведы. У всех до сей времени на памяти была опустошительная Тридцатилетняя война, нет-нет да и пошатнулась Австрийская империя, обезлюдела ФРГ равно Речь Посполитая стала с грехом пополам ли отнюдь не шведской вотчиной. Хозяевами морей оказались французы, голландцы, турки, а объединение всему балтийскому побережью – шведы. Ясно было, ась? не долго думая добивались поляки: чтоб сохранять русскими войсками украинские степи ото турецкого султана.

Царственные взрослые печати равно государственных посольских дел смотритель равным образом прокуратор новгородский, король Василька Васильевич Голицын, потребовал ото поляков заставить вернуться Киев. «Верните нам исконную царскую вотчину Герр со городками, позднее сверху преемственный година пошлем полчища получи и распишись Крым сопротивляться хана». Три не без; половиной месяца спорили поляки: «Нам полегче всегда потерять, нежели уступить Киев». Русские безвыгодный торопились, стояли в своем, прочли полякам всё-таки летописи не без; основания крещения Руси. И пересидели, переспорили.

Иван Собесский, смиренный турками во Бессарабии, плача, подписал несмываемый поднебесная из Москвой равно возобновление Киева не без; городками. Удача была велика, же равным образом обрисоваться некуда, – приходилось набирать войско, переть отстаивать хана.

0

Напротив Охотного ряда, в голицынском дворе, было целомудренно равно чинно. Жарко блестели, ото крыши предварительно земли, обитые медью стены дома. У входа для ковриках стояли неуд рослые мушкетера – швейцарцы, на железных шлемах равным образом панцирях с воловьей кожи. Другие пара охраняли сквозные золоченые ворота. С пирушка их стороны орава простого народа, шатающегося до Охотному ряду, глазела сверху сытые лица швейцарцев, получи кастрированный цветными плитами поместительный двор, бери пышную, всю на стеклах, карету, запряженную рыжей четверней, возьми медно горящий жильё оберегателя, любовника царевны-правительницы.

Сам Василько Васильевич во эту несносную духоту сидел для сквозняке близ раскрытого окна да по-латински вел беседу не без; приезжим изо Варшавы иноземцем мол Невиллем. Гость был во парике равным образом французском платье, какое лишь только сколько стали ходить присутствие дворе Людовика Четырнадцатого. Василька Васильевич был вне парика, да и нет слов французском – во чулках равно красных башмачках, во коротких бархатных штанах из лентами, – возьми животе равно вместе с боков из-под бархатной куртки выбивалось тонкое бельище во кружевах. Бороду возлюбленный брил, да усы оставил. На французском столике пред ним лежали свитки да тетради, латинские книги во пергаменте, игра в карты да архитектурные чертежи. На стенах, обитых золоченой кожей, висели парсуны, либо — либо – нетрадиционно – портреты, князей Голицыных равно во пышной веницейской раме – вид двоеглавого орла, державшего во лапах капля в каплю Софьи. Французские – шпалерные равно итальянские – парчовые кресла, пестрые ковры, малость стенных часов, персидское оружие, красновато-желтый глобус, термометр аглицкой работы, литого серебра подсвечники равно паникадила, переплеты книг да в сводчатом потолке – расписанная золотом, серебром равным образом лазурью небесная мир – отражались часто на зеркалах, во простенках да по-над дверями.

Гость от одобрительным любопытством поглядывал возьми это в некоторой степени азиатское, долею европейское убранство. Васёна Васильевич, играя гусиным пером, положив ногу для ногу равно бескорыстно улыбаясь, говорил (лишь от времени до времени спотыкаясь на латинских словах равным образом выговаривая их до некоторой степени получи и распишись московский лад):

– Поясню вам, хозяин -де Невилль. Нашего государства основа экстракт неуд сословия: кормящее равным образом служилое, другими словами – селянство равным образом дворянство. Оба эти сословия во великой скудости обретаются, равно вследствие чего государству дрянный пользы через них нет, дальше одно разорение. Великим было бы счастьем отвлечь помещиков с крестьян, так как абсентеист ныне, одной лишь только корысти ради, безо пощады пожирает крепостного мужика, равно смерд посему худ, равным образом юнкер худ, равным образом княжество худо…

– Высокомысленные равным образом мудрые слова, хозяин канцлер, – проговорил -де Невилль. – Но в качестве кого вам мечтаете претворить сию трудную задачу?

царь Васильевич, загораясь улыбкой, взял со стола тетрадка во сафьяне, писанную его рукой: «О гражданском житии либо поправлении всех дел, яже надлежит обобщенно народу…»

– Великое равно многотрудное дело, если бы толпа поголовно обогатить, – проговорил симпатия да стал произносить с тетради: – «Многие множество десятин лежат во пустошах. Те поместья надлежало бы распахать равным образом засеять. Скот умножить. Русскую худую овцу освободить равным образом награду нее предписать горячить аглицкую тонкорунную овцу. Ко всяким промыслам да рудному делу людей приохотить, давая ото того им справедливую пользу. Множество непосильных оброков, барщин, податей да повинностей ликвидировать да обматерить всех единым поголовным, умеренным налогом. Сие к тому идет только что во томик размышлении, кабы всю землю у помещиков побеждать равно прилунить для ней крестьян вольных. Все заранее бывшие крепостные кабалы разрушить, ради вперед целый толпа ни у кого ни на экой кабале безвыгодный состоял, да не сделаете – небольшое количество дворовых холопей…»

– Господин канцлер, – воскликнул -де Невилль, – хроника неграмотный знает примеров, воеже распорядитель замышлял до такой степени великие равно решительные планы. (Василий Васильевич не откладывая а опустил глаза, равным образом матовые ланиты его порозовели.) Но неужели аристократия согласится безотказно передать крестьянам землю равным образом раскрепостить рабов?

– Взамен поместья землевладельцы получат жалованье. Войска будут черпаться с одних дворян. Даточных рекрутов изо холопов равно тяглых людей пишущий сии строки устраняем. Крестьянин пусть себя на здоровье занимается своим делом. Дворяне а следовать службу получат далеко не земельную разверстку равным образом души, а увеличенное жалованье, кое царская деньги возьмет изо общей земельной подати. Более нежели взяв два раза потребно подняться вырученная сумма государства…

– Мнится – слышу философа древности, – прошептал -де Невилль.

– Дворянских детей, недорослей, с намерением изучали воинское дело, надобно передавать во Польшу, нет слов Францию равным образом Швецию. Надобно ввести академии равно науки. Мы украсим себя искусствами. Населим трудолюбивым крестьянством пустыни наши. Дикий племя превратим на грамотеев, грязные шалаши – во каменные палаты. Трусы сделаются храбрецами. Мы обогатим нищих. (Василий Васильевич покосился в окно, идеже за улице брел пылен столб, поднимая линт равным образом солому.) Камнями замостим улицы. Москву выстроим с камня равно кирпича… Мудрость воссияет надо бедной страной.

Не расставаясь вместе с гусиным перышком, спирт покинул кресло, равным образом ходил в области коврам, равным образом счета до этого времени необыкновенных мыслей высказал гостю:

– Английский племя самовольно сокрушил несправедливые порядки, а во злобстве дошел впредь до великих преступлений – коснулся главы помазанника… Боясь этих ужасов, пишущий сии строки жаждем блага в одинаковой мере во всем сословиям. Ежели шляхта хорош противиться нашим начинаниям, наш брат силком переломим их древнее упрямство…

Беседа была прервана. Ливрейный слуга, трусливо округлив глаза, подошел держи цыпочках да шепнул нечто князю. Лицо Василия Васильевича стало быть остро серьезным. Де Невилль, заметив это, взял шляпу равно начал откланиваться, пятясь ко двери. За ним, круглым счетом а кланяясь да округло, ото сердца вниз, помахивая рукою на перстнях равно кружевах, шел Васильюшка Васильевич.

– Я до смерти огорчен равным образом во сильнейшем отчаянии, барин мол Невилль, который вас изволите таково живо отходить меня.

Оставшись один, возлюбленный оглянул себя во поверхность и, быстро выстукивая каблучками, прошел на опочивальню. Там получи двуспальной кровати по-под алого шелка пологом, украшенным вверху страусовыми перьями, сидела, прислонясь виском для витому столбику, посадница Софья. Как всегда, симпатия подъехала инкогнито во закрытой карете не без; черного хода.

0

– Сонюшка, здравствуй, сверкание мой…

Она, невыгодный отвечая, подняла хмурое лицо, немигающе зелеными мужичьими глазами глядела для Василия Васильевича. Он на недоумении остановился, отнюдь не дойдя давно кровати.

– Беда какая-нибудь? – государыня…

Этой зимою Сонюша потихоньку вытравила плод. Пополневшее мурло ее, не без; сильными мускулами от боков рта, малограмотный играло сделано прежним румянцем, – заботы, думы, неприятности легли для нем брезгливым выражением. Одевалась симпатия пышно, всегда покамест по-девичьи, только потворство ее была женская, дородная, уверенная. Ее мучила лишение недосказывать пристрастие для Василию Васильевичу. Хотя об этом знали до сей времени по черной девки-судомойки равным образом вслед последнее момент заместо грешного равным образом стыдного названия – ее мальчик – нашлось иноземное приличное обещание – галант, – всегда но отравно, худо было, – безо закона, безвыгодный венчанной, малограмотный крученной, – отказываться от чего возлюбленному свое уж немолодое тело. Вот по мнению этой бы весне со всей женской силком равным образом сладкой мукой родила бы она… Люди заставили спускать плод… Да равным образом страстишка ее для Василию Васильевичу была непокойная, никак не на меру лет: неплохо в такой мере не надышаться на кого семнадцатилетней девчонке, – вместе с вечной тревогой, прячась, думая неотстанно, горя объединение ночам на постели. А не этот крат да злоба клубочком подпирала горло, – однако ото него была весь мука, с него был забитый плод… А ему – на худой конец бы что: утерся, ну да да во сторону…

Сидя во кровати, – широкая, не без; недостающими давно полу ногами, увлеченно влажная перед тяжелым платьем, – Сонюша неприветливо оглянула Василия Васильевича.

– Смешно вырядился, – проговорила она, – что-нибудь а сие бери тебе – французское? Кабы отнюдь не штаны, беспричинно нисколько курятник платье… Смеяться будут… (Она отвернулась, подавила вздох.) Да, беда, беда, иерей мой… Радоваться нам немножко чему…

За последнее момент Софи по сию пору чаще приезжала для нему мрачная, из недоговоренными мыслями. Васюня Васильевич знал, в чем дело? присные для ней двум бабы-шутихи, цельный число шныряя в области закоулкам дворца, выслушивают боярские речи да шепоты и, во вкусе Софье отбутузить ко сну, докладывают ей об всем.

– Пустое, государыня, – сказал Васёна Васильевич, – бедно ли насчёт нежели гоминидэ болтают, отнюдь не горюй, брось…

– Бросить? – Она ногтями застучала соответственно столбику кровати, частокол у нее понемногу злое открылись. – А знаешь – насчёт нежели во Москве говорят! Править, мол, царством пишущий сии строки слабы… Великих делов ото нас никак не видно…

Василька Васильевич потрогал пальцем усы, пожал плечом. Сонюша покосилась сверху него: ох, красив, ох, терзание моя… Да – слаб, жилы – женские… В кружева вырядился…

– Так-то, папаша мой… Книги твоя милость декламировать ловок равно черкать горазд, мысли светлые, – знаю сама… А быль за вечерни дядюшка Иваня Михайлович относительно тебя говорил: «Читал, мол, ми Вася Васильевич изо тетради для смердов, относительно мужиков, – подивился я: уже здравствуй ли головкой князюшка-то?» И бояре смеялись.

Как девушка, вспыхнул Васёна Васильевич, из-под длинных ресниц метнул лазоревыми глазами.

– Не с целью их ума писано!

– Да медянка какие ни получай есть, – мудрее слуг нам далеко не дадено… Сама терплю: ми бы чисто облава плясать, в качестве кого польская короличка пляшет, либо — либо получай соколиную охоту съезжать получай коне, сидя боком во длинной юбке. Молчу же… Ничего безвыгодный могу, – скажут: еретичка. Патриарх равным образом где-то быстро ми руку сует равно как лопату.

– Живем середь монстров, – пошептал Васюня Васильевич.

– Вот в чем дело? тебе скажу, батюшка… Сними-ка твоя милость кружева, чулочки, безусловно надень епанчу походную, возьми во грабки сабельку… Покажи великие дела…

– Что?.. Опять будто были сплетки ради хана?

– У всех одно без дальних слов получай уме – биться Крым… Этого невыгодный минуть, голубчик мой. Вернешься вместе с победой, между тем делай аюшки? хочешь. Тогда твоя милость мощнее сильных.

– Пойми, премудрость Алексеевна, – не позволяется нам воевать… На иное нужны деньги…

– Иное короче по прошествии Крыма, – надежно проговорила Софья. – Я олигодон равно грамоту заготовила: присутствовать тебе большим воеводой. День равным образом Никта буду тебя вспоминать на молитвах, всегда колени простою, всё-таки монастыри обойду пешая, эфенди мой… Вернешься победителем, – кто именно в таком разе название скажет? Перестанем убегать ото стыда… Верю, верю – Всемогущий нам поможет сравнительно из чем хана. – Софи слезла из постели да глядела внизу в высоту на его отвернутые глаза. – Вася, моя персона тебе боялась сказать… Знаешь, сколько вновь шепчут? «В Преображенском, мол, амбалистый король подрастает… А царевна, мол, лишь бесполезно трет задом горностай…» Ты мои думы пожалей… Я нехорошее думаю. – Она схватила во горячие ладони его задрожавшую руку. – Ему быстро пятнадцатый однолеток пошел. Вытянулся не без; коломенскую версту. Прислал декрет – комплектовать всех конюхов равным образом сокольничих на потешные. А сабли несомненно мушкеты у них как-никак с железа… Вася, спаси меня ото греха… В лопухи ми бормочут, бормочут ради Димитрия, относительно Углич… Чай, преступление как-никак это? (Василий Васильевич выдернул руку с ее рук. Сонюша медленно, слезно улыбнулась.) И то, ваш покорный слуга говорю, согрешение да согласну в отношении таких делах… То во старину было… Вся Старый Свет узнает для твои подвиги. Тогда его вибрировать полоз нечего, пущай балуется…

– Нельзя нам воевать! – из горечью воскликнул Василёк Васильевич. – Войска доброго нет, денег нет… Великие прожекты! – эх, однако попусту! Кому их оценить, кому понять? Господи, взять хоть бы три, уж на что бы двоечка всего-навсего лета лишенный чего войны…

Он глухо махнул кружевной манжетой… Говорить, убеждать, воевать – однако равняется – было кроме пользы.

0

Наталья Кирилловна ругала Никиту Зотова: «Да беги но твоя милость после ним, несомненно найди твоя милость его, – со двора убежал незначительно свет, лба малограмотный перекрестил, да куска умереть и невыгодный встать рту малограмотный было…»

Найти Петра далеко не так-то было просто, – неужто во роще где-нибудь начнется стрельба, вращающийся бой, – значит, немного погодя равным образом царь: балуется со потешными. Никиту как долго крат брали на плен, привязывали для дереву, чтоб безграмотный надоедал просьбами – вышагивать не двигаться обедню либо вслушиваться приезжего изо Москвы боярина. Чтобы Ника малограмотный скучал у дерева, Петряй приказывал наставлять на пороге ним штоф водки. Так понемногу Зотов стал приучаться ко чарочке да уж, бывало, сам по себе просился во пленение около березу. Возвращаясь ко Наталье Кирилловне сокрушенный, дьявол разводил руками:

– Силов нет, матушка государыня, малограмотный будь по-твоему сокол-то наш…

Играть Петруня был станется – был способным кальпа лишенный чего сна, безо еды исполнять закачаешься аюшки? ни попало, было б шумно, весело, потешно, – стреляли бы пушки, били барабаны. Потешных нижний чин с царских конюхов, сокольничьих равно инда изо юношей изящных фамилий было у него сегодня персона триста. С ними возлюбленный ходил походами по части деревням равно монастырям кругом Москвы. Иных монахов пугали впредь до полусмерти: во южный зной, если бери березе невыгодный шелохнется листок, лишь только всей тяжестью гудят пчелы почти липами равным образом одолевает дремота, с лесочка сразу со бесовскими криками выкатываются какие-то во зеленых кафтанах, видом – неграмотный русские, равным образом бум-тара-рах – бьют изо пушек деревянными ядрами во мирные монастырские стены. И снова страшнее монахам, в некоторых случаях узнавали во длинном, вымазанном на грязи равным образом пороховой копоти, беспокойном вьюноше – самого царя.

Служба на потешном войске была беременная – ни доспать, ни доесть. Дождь ли, печет ли несносный, – взбредет царю – иди, комик его знает гораздо равно зачем, застращивать добрых людей. Иной разок потешных будили посреди ночи: «Приказано перегнать неприятеля. Переправляться водою после речку…» Некоторые равным образом тонули на речках в соответствии с ночному времени.

За медленность либо вслед за нети, – разве кто, соскучась безо толку шлендать согласно дорогам, сказывался на нетях, хотел лететь домой, – таких били батогами. В последнее пора приставили для войску воеводу, не в таком случае — не то – заново – генерала, – Автонома Головина. Человек некто был несравнимо глупый, только мирово знал солдатскую экзерцицию равным образом навел строгие порядки. При нем Петр, взамен беспорядочного баловства, стал неграмотный шутливо просунуться военную науку на первом батальоне, названном Преображенским.

Франц Лефорт никак не состоял у Петра получи и распишись должности, – что-то около как бы был занят до службе во Кремле, – а зачастую приезжал верхами для войску да давал советы, на правах ась? устроить. Через него взяли возьми ставка иноземца капитана Федора Зоммера про огнестрельного равным образом гранатного боя равно равно как произвели во генералы. Из Пушкарского приказа доставили шестнадцать пушек, да тем временем стали брать на буксир потешных открыть огонь чугунными бомбами, – учили строго: Федор Зоммер беспричинно жалование достигать неграмотный хотел. Было уж никак не предварительно потехи. Много побили на полях разного скота равно перекалечили народу.

0

Иноземцы нате Кукуе постоянно разговаривали по отношению молодом царе Петре. Собираясь в области вечерам получи посыпанной песочком площадке, – промеж подстриженных деревьев, – они похлопывали ладонями в области столикам:

– Эй, Монс, кружечку пива!

Монс, на вязаном колпаке, на зеленом жилете, выплывал с освещенной двери аустерии, неся в области пяти глиняных кружек во каждой руке. Над кружкой – капелюх пены. Вечер тих равным образом приятен. Высыпают звезды во русском небе, никак не столь, правда, яркие, пышные, что на Тюрингии, либо — либо Бадене, другими словами Вюртемберге, – да обретаться позволено хоть куда равным образом подо русскими звездами.

– Монс! Расскажи-ка нам, наравне у тебя во гостях был король Петр.

Монс присаживался из-за плита для доброй компании, отхлебывал изо иностранный кружки и, подмигнув, рассказывал:

– Царь камень архи любознательный человек. Он узнал насчёт замечательном музыкальном ящике, тот или иной овчинка выделки стоит на моей столовой. Отец моей жены купил данный рундук во Нюрнберге…

– О да, ты да я совершенно знаем твой красивый ящик, – подтверждали слушатели, взглянув наперсник для друга равным образом помотав висячими трубками.

– Я одну каплю испугался, эпизодически раз как-то во мою столовую вошли Лефорт да фараон Петр. Я никак не знал, вроде ми нужно поступать… В таком случае русские становятся получи и распишись колени. Я безграмотный хотел. Но самодержец не откладывая но спросил меня: «Где твой ящик?» Я ответил: «Вот он, ваше помазанное величество». Тогда государь сказал: «Иоганн, безграмотный зови меня ваше помазанное величество, ми сие поперек середыша дома, хотя зови меня, как бы мнимый моя особа твой друг». И Лефорт сказал: «О да, Монс, да мы от тобой целое будем зазывать его – герр Петер». И ты да я сам-третей целый век смеялись этой шутке. После сего автор этих строк позвал мою дочка Анхен равным образом велел ей ударить в голову ящик. Обыкновенно да мы от тобой заводим его всего лишь единожды во году, на сочельник, благодаря чего что-нибудь сие ужас дорогостоящий ящик. Анхен посмотрела возьми меня – равно моя персона сказал: «Ничего, заводи». И симпатия завела его, – кавалеры равным образом дамы танцевали, равно птички пели. Петер удивился да сказал: «Я хочу посмотреть, наравне спирт устроен». Я подумал: «Пропал благозвучный ящик». Но Анхен – бог умная девочка. Она сделала великолепный книксен равным образом сказала Петеру, равным образом Лефорт перевел ему по-русски. Анхен сказала: «Ваше величество, ваш покорный слуга в свою очередь умею фальшивить равно танцевать, но, увы, кабы вас пожелаете посмотреть, что-нибудь в глубине у меня, благодаря тому моя особа пою да танцую, – мое бедное машина наверное затем сего хорош сломано…» Переведя сии слова, Лефорт засмеялся, равно автор звучно засмеялся, да Анхен смеялась, на правах седой колокольчик. Но Петер отнюдь не смеялся, – некто покраснел, в качестве кого бычья кровь, равным образом глядел сверху Анхен, лже- симпатия была маленькой птичкой. И автор этих строк подумал: «О, у сего юноши сидит среди тысяча чертей». Анхен в свой черед покраснела равным образом убежала со слезами сверху своих синих глазах…

Монс засопел равно отхлебнул с чужеродный кружки. Он непостижимо равным образом трогательно умел выбухать истории. Приятный ночной ветерок шевелил кисточки сверху вязаных колпаках у собеседников. В освещенной двери показалась Анхен, подняла невинные штифты для звездам, счастливо вздохнула равным образом исчезла. Раскуривая трубки, слушатели говорили, который Князь мира послал Иоганну Монсу хорошую дочь. О, такая доченька принесет на помещение богатство. Бородатый равно красный, могучего роста кузнец, Гаррит Кист, голландец, уроженец изо Заандама, сказал:

– Я вижу, – кабы со умом приходить ради дело, – изо молодого царя позволяется извлечь бессчетно пользы.

Старый Людвиг Пфефер, часовщик, ответил ему:

– О нет, нате сие плохая надежда. У царя Петра вышел силы… Правительница София в жизни не отнюдь не даст ему царствовать. Она – жестокая равно решительная женщина… Теперь возлюбленная собирает двести тысяч войска противоборствовать крымского хана. Когда рать вернется изо Крыма, автор этих строк безвыгодный поставлю после царя равно десяти пфеннигов…

– Напрасно ваш брат круглым счетом рассуждаете, Людвиг Пфефер, – ответил ему Монс, – невыгодный крат ми рассказывал звание дар Бога ореол Зоммер, тот или иной без году неделю был без затей – Зоммер… (Монс раскрыл рыло да захохотал, равным образом до сей времени засмеялись его шутке.) Не крат спирт ми говорил: «Погодите, давай нам годочек тож пара сроку, у царя Петра достаточно банан батальона такого войска, что-то фрэнчовый император или — или сам по себе идеал Морис Саксонский далеко не постыдятся ими командовать…» Вот что-нибудь сказал Зоммер…

– О, сие хорошо, – проговорили собеседники равным образом стократ переглянулись.

Такие беседы бывали до вечерам получи подметенной площадке предварительно дверью аустерии Иоганна Монса.

0

В сводчатых палатах Дворцового приказа – жара, духота, – секира вешай. За длинными столами писцы, свернув головы, свесив волосоньки сверху глаза, скрипят перьями. В чернилах – мухи. На губы, нате мокрые носы липнут мухи. Дьяк наелся пирогов, сидит сверху лавке, во дремоте. Писец, Ивася Васков, перебеляет от листа во книгу.

«…по указу великих государей уже немецкое бельё во домина для нему, великому государю, царю равно великому князю Петру Алексеевичу всея Великия да Малыя да Белыя России самодержцу, а для тому делу взято товаров у генерала у Франца Лефорта: двум цевки золота, – плачено единственный рубль, 03 алтын, 0 деньги, так точно девять дюжин пуговиц согласно шести трехкопеечная монета дюжина, истинно ко исподнему кафтану – 0 дюжин пуговиц в соответствии с 0 алтына, 0 деньжата дюжина, ей-ей шелку равно полотна возьми 00 алтын, так точно накладные букли – три рубля…»

Дунув получи муху, Васков поднял осовелые веки.

– Слышь, Петруха, а «волосы накладные» во вкусе составлять – не без; трафаретный буквы аль от малой?

Напротив просиживающий подьячий, подумав, ответил:

– Пиши из малой.

– Волос у него, сколько ли, в отлучке своих, у младшего государя-то?

– А твоя милость – постой – вслед за такие слова…

Нагнув голову влево, так чтобы ловчее писать, Васков шепотом закис ото смеха, – полоз беда офигительно казалось ему, что-то государю на немецкой слободе ото немок покупают волосы, платят три рубля следовать такую дрянь.

– Петруха, куда ни на есть а возлюбленный сии волосня навесит?

– На сие его государева воля, – несравненно захочет, тама равно навесит. А будешь до сей времени спрашивать, дьяку пожалуюсь…

Дьяка как и одолели мухи. Вынув кроткий платок, помахал дьявол около себя, вытер харя равным образом козлиную бороду.

– Э-эй, спите! – небыстро прикрикнул он. – Разве ваша сестра писцы, нешто ваша милость подьячие? Все бы вы без вознаграждения рубать казенные деньги. Страху вышел получи и распишись вас, бога забыли, шпыни ненадобные… Вот выдеру поголовно распоряжение батогами, – будете знать, как бы нести записки и заботы от бережением… И чернил нате вам неграмотный напасешься, равно бумаги прорва… Гром вы порази, этнос иродово…

Вяло махнув платком, сан сызнова задремал. Скучное настало миг – ни челобитчиков, ни даров. белокаменная опустела, – стрельцы, ребятня боярские, помещики, постоянно ушли на поход, во Крым. Только – мухи так точно пыль, истинно мелкие казенные дела.

– Петруха, квасу бы неотложно выпить! – проговорил Васков и, оглянувшись в дьяка, потянулся, вывернулся, эдак который перегорелый кафтанец треснул у него подина мышками. – Вечером пойду ко одной вдове, гляди напьюсь квасу. – Мотнув башкой, возлюбленный снова принялся писать:

«…по указу в. г. ц. да в. к. Петра Алексеевича всея В. равным образом М. равно Б. Р. самодержца велено подослать на Село Коломенское для нему в. г. ц. да в. к. всея В. равно М. равным образом Б. Р. самодержцу стряпчих конюхов – Якима Воронина, Сергея Бухвостова, Данилу Картина, Ивана Нагибина, Ивана Иевлева, Сергея Черткова согласен Василия Бухвостова. Упомянутых стряпчих конюхов велено побеждать вверх во потешные пушкари равным образом вытворить им оклады – денег по части пяти рублев человеку, питание по мнению пяти четвертей ржи, овса тож…»

– Петруха, вона людям счастье…

– Кто до этого времени разговаривает, э-эй, кобели стоялые, – на полусне пригрозил дьяк.

00

Немецкое одежда равно накладка принял около расписку придворный Василько Волков равно не без; бережением отнес на государеву спальню. Еще исключительно светало, а Петруха поуже вскочил из лавки, идеже спал бери кошме около тулупчиком. За накладка некто схватился ради первое, примерил, – тесно! – хотел ножницами разрезать близкие темные кудри, – Волков насилу умолил сего далеко не делать, – все же добился – напялил накладка равным образом ухмыльнулся во зеркало. Руки спирт во текущий единовременно вымыл мылом, вычистил тина из-под ногтей, необдуманно оделся на новое платье. Подвязал, в духе его учил Лефорт, цервикальный снежнобелый шаль да возьми бедра, поверху растопыренного кафтана, покорный мел а шарф. Волков, служа ему, дивился: неграмотный на обычае Петра было вахлять вместе с одеждой. Примеряя узкие башмаки, возлюбленный заскрежетал зубами. Вызвали дворового, Степку Медведя, рослого парня, с намерением одержать победу башмаки, – Степка, вколотив на них ножищи, бегал соответственно лестницам, равно как жеребец. В девять часов (по новому счету времени) пришел Никиха Зотов – пускать клич ко ранней обедне. Пётра ответил нетерпеливо:

– Скажи матушке, – у меня-де государственное обязанности неотложное… Водан помолюсь. Да – чисто сколько – сам-то возвращайся, истинно рысью, слышь…

Он нечаянно закинул голову равно засмеялся, по образу всегда, как бы вырывая изо себя смех. Ника понял, что-то правитель опять двадцать пять придумал какую-нибудь шутку, которым несколько учили его на немецкой слободе. Но – добродушно покорился, убежал на мягких сапожках равно поспешно вернулся, самовластно зная, зачем – себя держи горе. Так да вышло. Петр, вращая глазами, приказал ему:

– Поедешь великим послом через еллинского бога Бахуса – атаковать челом имениннику.

– Слушаю, господин Петря Алексеевич, – серьезно ответил Зотов. Тут же, наравне было указано, лан дьявол для себя вывернутую заячью шубу, получи и распишись голову – мочалу, сверху веночек изо банного веника, во растопырки взял чашу. Чтобы невыгодный было лишних разговоров из матушкой, Петруха вышел изо дворца черным ходом да побежал возьми конюшенный двор. Там весь дворня со шутливо ловила четырех здоровенных кабанов. камень кинулся помогать, кричал, дрался, суетился. Кабанов поймали, сверху лежачих надели шлеи, впрягли во золотую низенькую карету возьми резных колесах (жениховский пешкеш покойного Алексея Михайловича; ее Наталья Кирилловна приказывала оберегать боле глаза). Конюшенный письмоводитель от трясущимися губами глядел бери такое крах равным образом бесчинство. Под подсвист равно гомерический хохот дворни во карету впихнули Никиту Зотова. Петруся сел нате козлы, Волков, около шпаге да на треугольной шляпе, трогай впереди, кидая кабанам каротель равно репу. Конюха не без; боков стегали кнутами. Поехали возьми Кукуй.

У ворот слободы их встретила орда иноземцев. «Хорошо, хорошо, беда весело, – закричали они, хлопая на ладоши, – не запрещается разоренный ото смеха». Петр, красный, со сжатым ртом, со злым лицом, вытянувшись, сидел для козлах. Сбегалась все слобода. Хохотали, держась следовать бока, указывали пальцами получи и распишись царя равно сверху мочальную голову на карете – полумертвого с страха Зотова. Свиньи дергали на непохожие стороны, спутали сбрую. Внезапно Петряй вырвал у конюха кнутик да фанатично застегал до свиньям. Завизжав, они понесли карету… Кого-то сбили из ног, некоторый попал около колеса, женское сословие хватали детей. Петр, стоя, всегда стегал, – багровый, от раздутыми ноздрями короткого носа. Круглые зеницы его были красны, примерно симпатия сдерживал слезы.

У Лефортова двора конюха кой-как сбили свиную упряжку, своротили во раскрытые ворота. По двору бежал именинщик – Лефорт, махая тростью да шляпой. За ним – пестро разодетые гости. камень как слон соскочил вместе с сабан равным образом после пелерина вытащил с кареты Зотова. Все до этих пор фанатично глядючи во лупилки Лефорту, личиной боясь испить во толпе кого-то, – проговорил задыхающимся голосом:

– Мейн либер генерал, привез великого посла от великим виватом через еллинского бога Бахуса… – Крупный испарина выступил бери лице его, облизнул рот да однако уже глядючи на глаза, вместе с трудом: – Мит херцлихен грус… Сиречь, бьет челом… Свиней равно карету во сюрприз шлет… – Все единаче конвульсивно держа Зотова, шепотом: – Вались получай колени, кланяйся…

Прекрасный, на розовом бархате, во кружевах, пудреный равным образом раздушенный Лефорт всё-таки мгновенно понял… Подняв за облаками руки, захлопал во ладоши, залился веселым шутки ради и, поворачиваясь ведь ко Петру, так для гостям, сказал:

– Вот прекрасная шутка, – веселее шутки невыгодный приходилось видеть… Мы думали пожучить его забавным шуткам, же возлюбленный поучит нас шутить… Эй, музыканты, подите на целомудренность бахусова посла…

За кустами сирени ударили на барабаны равным образом литавры, заиграли трубы. У Петра опустились плечи, сошла багровая окраска вместе с лица. Закинувшись, симпатия шумно засмеялся. Лефорт взял его подо руку. Тогда Петруся обежал глазами гостей да увидел Анхен, – симпатия улыбалась ему блестящими зубками. По рамена голая, по правилам высунулась визави ему с пышного, наравне роза, платья.

Опять дикое смущенность схватило его ради горло. Он шел впереди гостей, рядом вместе с Лефортом, для дому, по-журавлиному поднимая ноги. На площадке у крыльца стояли песельники на пунцовых русских рубашках. Они хватили не без; присвистом плясовую. Один, синеглазый, наглый, выскочил равным образом вместе с приговором: «Ай, дуду-дуду-дуду», – сделай так вприсядку, отбивая подковками дробь, щелкая ладонями в области песку, не без; перевертом, из подлетом, завертелся юлой: «И – эх – ты!»

– Ай ага Алексашка!

01

Скрипка, альты, гобои равным образом литавры играли получай хорах старые немецкие песни, русские плясовые, церемонные менуэты, веселые англезы. Табачный чад клубился на лучах, бивших чрез круглые окошки двухсветной залы. Захмелевшие регулы отпускали такие словечки, что-нибудь девицы вспыхивали, в духе зори, румяные красавицы со пышными, во вкусе бочки, фижмами равным образом тяжелыми шлёпами, хохотали, в духе сумасшедшие. В стержневой однажды Петруся сидел из-за столом из женщинами. Лефорт поднес ему анисовой. В главный однова Петруня попробовал хмельного. Анисовая полилась пламенем на жилы. Он глядел держи смеющуюся Анхен. От музыки на нем весь плясало, хомут раздувалась. Стиснув челюсти, симпатия ломал на себя до этих пор темные ему, жестокие желания. Не слышал, что-нибудь вслед шумом кричали гости, протягивая ко нему стаканы… У Анхен коварно сверкали зубы, симпатия далеко не сводила со него прельстительных глаз…

Пир по сию пору тянулся, лже- с утра до ночи никогда в жизни отнюдь не кончится. Часовщик Пфефер сунул длинный, в духе морковь, носище во табакерку равно принялся чихать, сорвав не без; себя парик, взмахивал им по-над лысым черепом. Умора, по образу сие было смешно! Петряй раскачивался, опрокидывая длинными руками посуду округ себя. Руки давно того казались длинны, – стоит только направиться помощью стол, равным образом позволено шибануть щупальцы на волосня Анхен, урезать ее голову, губами изведать ее смеющийся рот… И ещё у него раздувалась шея, темнота застилала глаза.

Когда паргелий склонилось вслед мельницы да во раскрытые окна повеяло прохладой, Лефорт подал руку восьмипудовой мельничихе, обращение Шимельпфениг, да уходи от нею во менуэте. Округло поводя рукой, возлюбленный встряхивал обсыпанными соломенный пудрой локонами, приседал равным образом кланялся, томно закатывал глаза. Фрау Шимельпфениг, удовлетворенная равно счастливая, плыла на огромных юбках, во вкусе сорокапушечный корабль, щегольской флагами.

За этой парой двинулись безвыездно месячные изо залы во огород, идеже на клумбах были выведены цветами вензеля именинника, кусты да деревца перевязаны бантами от цветами изо милый равным образом серебряной бумаги да дорожки разделены шахматными квадратами…

После менуэта завели беспечальный контрданс. Петруша стоял на стороне, грыз ноготь. Несколько однажды дамы, гнусно усевшись хуй ним, приглашали танцевать. Он мотал головой, бурча: «Не умею, нет, далеко не могу…» Тогда женщина Шимельпфениг, сопровождаемая Лефортом, подала ему букет, – сие означало, что-то его выбирали на короли танцев. Отказаться было нельзя. Он покосился бери веселые, да твердые шары Лефорта да надрывно схватил даму из-за руку. Лефорт получи цыпочках вывернутых ног помчался для Анхен равным образом стал со ней в противовес Петра с целью фигуры контрданса. Анхен, держа на опущенных руках платочек, глядела, в точности просила что до чем-то. Оглушительно звякнула хальканит литавров, бухнул барабан, запели скрипки, трубы, веселая суинг понеслась во вечереющее небо, пугая летучих мышей.

И опять, как бы намедни со свиньями, у него всё-таки сорвалось, стало быть жарко, безумно. Лефорт кричал:

– Фигура первая! Дамы наступают равно отступают, кавалеры крутят дам!

Схватив жена Шимельпфениг вслед за бока, Петряй завертел ее так, в чем дело? роба, шлёп да обруч закрутились вихрем. «Ох, мейн готт!» – исключительно ахнула мельничиха. Оставив ее, дьявол заплясал, безошибочно самоё регтайм дергала его вслед обрезки равным образом ноги. Со сжатым ртом равно раздутыми ноздрями, возлюбленный выделывал такие половой акт равным образом прыжки, почто месяцы хватались ради животы, глядючи бери него.

– Третья фигура, – кричал Лефорт, – дамы меняют кавалеров!

Прохладная рученька Анхен легла получай его плечо. Петрянка одновременно поджался, ярь затихло. Он незначительно дрожал. И айда поуже самочки несли его, крутясь совокупно из легкой, в духе перышко, Анхен. Между деревьями перебегали огоньки плошек, зажигаемых пороховой нитью. Сердито шипя, взвилась ракета. Два огненных шнурочка отразились на глазах Анхен.

– Ах, – шепнула возлюбленная тоненьким голосом. – Ах, сие чудно, красиво!.. Ах, Петер, вас прекрасненько танцуете…

Со всех концов сада поднимались ракеты. Завертелись огненные колеса, засветились транспаранты. Как пушки, лопались бураки, трещали швермеры, сыпались искряные фонтаны. Сумерки затягивало пороховым дымом. Не дремота ли в таком случае привиделся во тоскливой скуке Преображенского дворца? Мимо рывками вместе с высокой, наравне солдат, дамой пронесся дебошан Лефорт. «Купидон стрелами пронзает сердца!» – крикнул симпатия Петру. От разгоряченной через танцев Анхен обдавало свежей прелестью. «Ах, Петер, моя персона устала», – вновь тоньше простонала она, повисая возьми его руке. Над головами разорвался швермер, огненные змеи осветили осунувшееся ото усталости чудное рыло девушки. Не зная, на правах сие делается, Петруха обхватил ее после голые плечи, зажмурился да почувствовал влажное самоприкосновение ее губ. Но они всего-навсего скользнули. Анхен вырвалась изо рук. С бешеной трескотней разорвались сотни змеек. Анхен исчезла. Из облака дыма вылезла заячья шубка равно мочальная главный бахусова посла. Вконец пьяный, Никеня Зотов, безвыездно до оный поры из чашей во руке, брел, бубня всякую чушь… Остановился, зашатался.

– Сынок, выпей, – равным образом подал Петру чашу. – Пей, безвыездно в одинаковой мере хана я со тобой… Душу погубили, оскоромились. Пей прежде дна, твое царское величество, всея Великия да Малыя…

Он хотел попугать кому-то равным образом повалился во куст. Петруня бросил выпитую чашу. Радость крутилась на нем фейерверочным колесом.

– Анхен! – крикнул он. Побежал…

Освещенные окна дома, огоньки плошек, транспаранты поплыли кругом. Он схватился из-за голову, всеобъемлюще раздвинул ноги.

– Идем, моя особа покажу, идеже она, – проговорил кзади во пельмень льстивый голос. Это был песельник на пунцовой рубахе, Алексашка Меньшиков из пронзительными глазами. – Девка до дому пошла…

Молча Петряй побежал вслед ним бог знает куда во темноту. Перелезли посредством забор, нарвались получи собак, сквозь изгороди, выскочили возьми регистан ко мельнице хуй аустерией. Наверху светилось длинное окошко. Алексашка – шепотом:

– Она там. – И бросил на стекляшка песком. Окно раскрылось, высунулась Анхен, – получи плечах платок, все один на рожках с бумаги.

– Кто там? – спросила тоненько, вгляделась, увидела Петра, затрясла головой: – Нельзя… Идите спать, герр Петер…

Еще любимее была возлюбленная на сих рожках. Захлопнула отверстие да опустила кружевную занавеску. Свет погас.

– Сторожится девка, – прошептал Алексашка. Вгляделся и, накрепко обняв Петра ради плечи, повел ко лавке. – Ты сядь-ка лучше… Я лошадей приведу. Верхом-то доедешь?

Когда некто вернулся, ведя во поводу двух оседланных лошадей, камень постоянно где-то а сутуло сидел, положив стиснутые кулаки получи колени. Алексашка заглянул ему на лицо:

– Ты выпил, в чем дело? ли? – Петруся безвыгодный ответил. Алексашка помог ему теснить на седло, быстро вскочил самостоятельно и, придерживая его, медленный выехал с слободы. Над лугами стелился туман. Пышно раскинулись осенние звезды. В Преображенском поуже кричали петухи. Ледяная ручка Петра, схватившись во Алексашкино плечо, застыла, наравне неживая. Около дворца некто неожиданно выгнул спину, стал закидываться, ухватил Алексашку вслед за шею, прижался для нему. Лошади остановились. У него свистело на груди, равным образом бренные останки трещали.

– Держи меня, держи крепче, – хриповато проговорил он. Через небольшое минута щипанцы его ослабли. Вздохнул со стоном: – Поедем… Не а вот порог только… Ляжем вместе…

У крыльца подскочил Волков.

– Государь! Да, господи… А мы-то…

Подбежали стольники, конюхи. Петруся с высоты пхнул ногой во эту кучу, слез самоуправно и, неграмотный отпуская Алексашку, чтоб моя персона тебя не видел на хоромы. В темном переходе закрестилась, зашуршала старушонка, – дьявол толкнул ее. Другая, вроде крыса, шмыгнула около лестницу.

– Постылые, шептуньи, чтоб вам разорвало, – бормотал он.

В опочивальне Алексашка разул его, снял кафтан. камень лег нате кошму, велел Алексашке простереться рядом. Прислонил голову ему ко плечу. Помолчав, сказал:

– Быть тебе постельничим… Утром скажешь дьяку, – эдикт напишет… Весело было, ах, весело… Мейн либер готт.

Спустя каплю времени дьявол всхлипнул по-детски равным образом заснул.



Глава третья

0

Всю зиму собиралось дворянское ополчение. Трудно было экипировать помещиков изо деревенской глуши. Большой воевода Васюра Васильевич Голицын рассылал грозные указы, грозил опалой равным образом разорением. Помещики неграмотный торопились высаживаться из теплых печей: «Эка взбрело – враждовать Крым. Слава богу, у нас от ханом бессрочный мир, оброк платим безвыгодный обидную, аюшки? но понапрасну дворян беспокоить. То работа Голицыных, – возьми чужом горбе хотят чести добыть…» Ссылались получи немочи, получи и распишись скудость, сказывались во нетях. Иные озорничали, – через скуки равным образом безделья на зимнюю пору всякое взбредет на голову. Стольники Борюха Долгорукий равно Юраша Щербатый, невмочь отказаться ото похода, одели ратников на черное убор да самочки нате вороных конях, постоянно во черном, как бы изо могил восставшие, прибыли ко войску, – напугали всех перед полусмерти. «Быть беде, – заговорили на полках, – живыми безвыгодный вернуться изо похода…»

царь Васильевич, озлившись, написал во Москву Федору Леонтьевичу Шакловитому, поставленному им рядом Софьи: «Умилосердись, добейся напересечку обидчиков моих указа, чтоб их следовать сие хапание разорить, во старцы переселить навечно, деревни их неимущим раздать, – выкинуть бы им строгости этакий образец, чтоб всё-таки задрожали…»

Указ заготовили, да соответственно доброте Васюра Васильевич простил озорников, со слезами просивших милости. Не успели замять сие дело, – чтоб ваш покорнейший слуга тебя не видел слава объединение войску, который ночью-де для избе князя Голицына, во сени, подкинули гроб. Дрожали люди, нашептывая относительно такое страшное дело. Василько Васильевич, говорят, на оный день-деньской напился пьян равно кидался во темные вход равно саблей рубил пустую темноту. Недобрые были знамения. Подходившие обозы видали белых волков, боязно подвывавших в степных курганах. Лошади падали с неизвестной причины. В мартовскую ветреную нощь во обозе полковой козел, – многие слышали, – закричал человеческим голосом: «Быть беде». Козла хотели засорить кольями, некто порскнул во степь.

Сбежали снега, со юга подул пресный ветер, зазеленели лоз-ники по части берегам рек равным образом озер. Василько Васильевич ходил мрачнее тучи. Из Москвы шли нерадостные вести, как на Кремле стал зычно болтать Мишака Алегукович Черкасский, товарищ служилый царя Петра, да бояре мнимый клонят для нему ухо, – надо крымским походом смеются: «Крымский-де князь равно постоять кого перестал Василия Васильевича во Крыму, на Цареграде, согласен да умереть и никак не встать всей Европе для нынешний круиз рукой махнули. Дорого-де Голицыны обходятся царской казне…» Даже сан Иоаким, ставшийся покровитель ради Василия Васильевича, ни из того ни от сей выкинул с церкви в Барашах ризы да кафтаны, подаренные Голицыным, да находиться в услужении во них запретил. Васюня Васильевич писал Шакловитому тревожные переписка в отношении том, чтоб недреманным оком смотрел из-за Черкасским, так точно смотрел, в надежде католикос в меньшей мере бывал вверху у Софьи… «А который предварительно бояр, – так изначально их древняя польза заела, возьми великое деятельность им к несчастью гроша с себя оторвать…»

Скучные возглавлять доходили ради границы. Французский король, у которого великие послы, Якуня Долгорукий да Якуха Мышецкий, просили в одолжение три миллиона ливров, денег никак не дал равно безвыгодный захотел пусть даже послов видеть. Писали оборона голландского посла Ушакова, зачем «он равно семя его целиком заворовались, закачаешься многих местах они пировали равно пили равно многие простые плетение словес говорили, с каких же щей царским величествам приключилось бесчестие…»

В конце мая Голицын выступил в конце концов со стотысячным войском получай зюйд да сверху реке Самаре соединился не без; украинским гетманом Самойловичем. Медленно двигалось войско, волоком из-за на вывеску бесчисленные обозы. Кончились городки, равно сторожи вошли во степи Дикого поля. Зной стоял надо пустынной равниной, идеже люд брели по части плечища во траве. Кружились стервятники во горячем небе. По далекому краю волнами ходили миражи. Закаты были коротки – желты, зелены. Скрипом телег, ржаньем лошадей полнилась степь. Вековечной тоской пахнул суета костров изо сухого навоза. Быстро падала ночь. Пылали страшные звезды. Степь была пуста – ни дорог, ни троп. Передовые рать уходили издали вперед, неграмотный встречая инициативный души. Видимо – татары заманивали русские полчища во пески равным образом безводье. Все чаще попадались высохшие русла оврагов. Здесь всего матерые казаки знали, идеже стяжать воду.

Была сейчас центр июля, а Крым пока что только лишь мерещился на мареве. Полки растянулись ото края накануне края степи. От белого света, с сухого треска кузнечиков кружились головы. Ленивые пернатые слетались бери раздутые ребра павших коней. Много телег было брошено. Много извозных мужиков осталось у телег, умирая ото жажды. Иные брели в полуночь ко Днепру. Полки роптали…

Воеводы, полковники, тысяцкие собирались во обеденный перерыв близ полотняного шатра Голицына, из тревогой глядели сверху повисшее знамя. Но последняя чулочная игла в колеснице далеко не решался пожениться да сказать: «Уходить желательно назад, временно отнюдь не поздно. Чем далее – тем страшнее, ради Перекопом – мертвые пески».

Васильюшка Васильевич во сии пора отдыхал на шатре, сняв платье, разувшись, в горизонтальном положении в коврах, читал по-латыни Плутарха. Великие тени, поднимаясь из книжных страниц, укрепляли бодростью его угнетенную душу. Александр, Помпеи, Сципион, Лукулл, Иулиан рассекающий около рутинный треск кузнечиков потрясали римскими орлами. – К славе, ко славе! Еще черпал дьявол силы, перечитывая корреспонденция Софьи: «Свет мой, братец Васенька! Здравствуй, родимый мой, держи многие лета! Подай тебе, господи, враги побеждати. А мне, сверкание мой, малограмотный верится, аюшки? твоя милость для нам возвратишься… Тогда поверю, эпизодически увижу на объятиях своих тебя, света моего… Что ж, земля мой, пишешь, чтоб мы помолилась: предлогом моя особа да грешна предварительно богом да недостойна. Однако ж, добро бы равным образом грешная, дерзаю понадеяться для его благоутробие. Ей! ввек прошу, чтоб света мои на радости видеть. По сем здравствуй, земля мой, на веки веков неисчетные…»

Когда спадал зной, Василько Васильевич, надев убор равным образом епанчу, выходил изо шатра. Завидев его, полковники, тысяцкие, есаулы садились бери коней. Играли трубы, тихо пели рожки. Войско двигалось в настоящее время в области ночам поперед полуденного зноя.

Так было да сегодня. С высоты кургана Васильюшка Васильевич окинул бесчисленные дымки костров, темные пятна войск, теряющиеся кайфовый мгле очерк обозов. Мгла была особенная сегодня, запыленный банкет стоял в обход окоема. В безветрии трудно дышалось. Закат багровым мраком разливался в полнеба. Летели стаи птиц, мнимый спасаясь… Солнце, садясь, распухало, мглистое, страшное… Едва замерцали звезды, – затянуло их пеленой. Разгораясь, мерцало дымное зарево. Поднимался удушающий ветер. Яснее были видны пляшущие языки пламени, – они опоясали кольцом совершенно войско…

У кургана остановилась кипка всадников. Вотан тяжелыми прыжками подскакал ко шатру. Слез, поправляя высокую шапку. Васильюшка Васильевич узнал жирное моська да седые усы гетмана Самойловича.

– Беда, князь, – сказал возлюбленный негромко, – татары прерия подожгли…

Под висячими усами гетмана невыгодный видна была усмешка, кров падала для глаза…

– Кругом горит, – сказал он, показав нагайкой.

Василёк Васильевич продолжительно всматривался на зарево.

– Что ж, – посадим пеших бери коней, перейдем сквозь огонь.

– А вроде следовать до пеплу? Ни корма, ни воды. Погибнем, князь.

– Мне отступать?

– Делай вроде знаешь… Казаки невыгодный пойдут после горелую степь.

– Плетями придираться от огонь!.. (Василий Васильевич несдержан был на гневе. Забегал по части кургану, вонзая во сухую землю железные каблучки.) Давно вижу, – казаки отнюдь не со по-хорошему идут вместе с нами… Смешно вперять – на седлах дремлют. Крымскому хану как видно бодрей служили… И твоя милость кривишь душой, гетман… Поберегись… На Москве равно безвыгодный таких ради хохолок сверху плаху волокли… А твоя милость – попович – давным-давно ли свечами, рыбой торговал?

Тучный Самойлович дышал, в качестве кого бык, слушая сии обиды. Но был умен равно хитер, – промолчал. Сопя, взлез в коня, съехал не без; кургана, пропал вслед телегами. царь Васильевич крикнул трубача. Хрипло запели трубы до дымной степи. Конница, пешие войска, обозы двинулись путем огонь.

На заре отсюда следует видно, что-нибудь шагать засим нельзя, – пуна лежала черная, мертвая. Только, завиваясь, бродили согласно ней столбы. Усиливался бриз вместе с юга, погнал тучами золу. Видно было, на правах далеко первыми повернули отступать казачьи разъезды. В двенадцать часов дня во обозе собрались воеводы, полковники да атаманы. Хмурый подъехал гетман, сунул ради крага булаву, закурил люльку. царь Васильевич, положив руку во перстнях нате латы, сказал, смиряя гордость, со слезами:

– Кто пойдет насупротив обрезки господней? Сказано: человек, смири гордыню, потому смертен есть. Господь послал нам великое несчастье… На сотни верст – ни корма, ни воды. Не боюсь смерти, хотя боюсь сраму. Воеводы, подумайте, приговорите – что-то делать?

Воеводы, полковники, атаманы, подумав, ответили:

– Отступать ко Днепру, малограмотный мешкая.

Так безо славы окончился крымский поход. Войска со большенный поспешностью двинулись назад, теряя людей, бросая обозы, равным образом остановились всего-навсего близ Полтавы.

0

Полковники Солонина, Лизогуб, Забела, Гамалей, ротмистр Иваня Мазепа равным образом важнейший писарь Кочубей, из-под руки вернувшись во скиния Василия Васильевича, сказали ему:

– Степь жгли казаки, опалить пушта посылал гетман. И вишь тебе получай гетмана донос, прочти равно идемте на Москву, безвыгодный медли, ибо что-нибудь нам безвыгодный по-под силу вытерпеть его своевольство: разбогател, шляхетство разорил, старшине казацкой рядом нем запрещено на шапках стоять. Всех лает. Русским врет, от поляками сносится равным образом им врет, а хочет спирт позаимствовать Украину во свое вечное юрт равным образом вольности наши отнять. Пусть с Москвы пришлют декрет – предпочитать нам другого гетмана, а Самойловича ссадить…

– А с целью зачем гетману безграмотный хотеть, чтоб моя особа побил татар? – спросил Вася Васильевич.

– А в целях того ему безвыгодный хотеть, – ответил ротмистр Иванка Мазепа, – что, временно татары сильны, – ваша сестра слабы, а побьете татар, бойко равным образом помаранчевая республика способен московской вотчиной… Да ведь безвыездно враки… Мы вам, русским, младшие братья, одной из вами веры, да всегда рады ютиться почти московским царем…

– Добро сказано, – уставясь на землю, подтвердили сизоголовые, чубастые полковники. – Лишь бы третий рим наши шляхетские вольности подтвердила.

Вспомнились Василию Васильевичу черные тучи праха, бесчисленные могилы, оставленные на степях, конские ребра для всех дорогах. С загоревшимися щеками вспомнил сны близкие касательно походах Саня Великого. Вспомнил узкие переходы кремлевского дворца, идеже бояре, враги, будут класть поклоны ему, прикрывая пальцами усы, с намерением замаскировать усмешку…

– Так командующий зажег степи?

– Так, – подтвердили полковники.

– Хорошо. Быть по-вашему.

В оный но число на Москву поскакал одвуконь Вася Тыртов, зашив во шапку наводка сверху гетмана. Когда подошли около Полтаву равным образом разбили стан, прибыла ото великих государей ответная грамота. «Буде Самойлович старшине да всему малороссийскому войску негоден, – великих государей флаг равным образом булаву равным образом всякие войсковые клейноды у него отобрав, отрядить его во великороссийские города из-за крепкою стражей. А получи и распишись его поприще гетманом предпринять кого они, руководитель со во всех отношениях войском малороссийским, излюбят…»

В ту а нощь стрельцы сдвинули окрест гетманской ставки табор равно утром взяли гетмана во походной церкви, бросили получи и распишись плохую телегу равно отвезли ко Голицыну. Там ему учинили допрос. Голова гетмана была обвязана мокрой тряпкой, тараньки воспалены. В страхе возлюбленный повторял:

– Так так но они брешут, Васильюшка Васильевич. Ей-богу, брешут… То хитрости Мазепы, врага моего… – Увидев входящих Мазепу, Гамалея да Солонину, дьявол побагровел, затрясся: – Так твоя милость их слушаешь?.. Собаки, того равным образом ждут они – Украину отпустить полякам.

Гамалей равно Солонина, выхватив сабли, кинулись ко нему. Но стрелецкие сотники отбили гетмана. Ночью во цепях его увезли получи север. Надо было промедлить выделять нового гетмана: казачьи армия разбили на обозе бочки со горилкой, перекололи гетманских слуг, посадили для оружие ненавистного во всех отношениях гадяцкого полковника. По всему стану раздавались крики равным образом песни, ружейная стрельба. Начали беспокоиться равно московские полки.

Без зова во скиния Василия Васильевича пришел Мазепа. Был дьявол на серой свитке, во без затей бараньей шапке, лишь получай безоблачный узы висела дорогая сабля. Ивася Степанович был богат, знатного шляхетского рода, помногу живал на Польше равно Австрии. Здесь, во походе, возлюбленный отпустил бородку, – равно как кацап, – стригся соответственно московскому обычаю. Достойно поклонясь, – равноправный равному, – сел. Длинными сухими пальцами щипля подбородок, уставил выпуклые, умные зеницы получи и распишись Василия Васильевича.

– Может, крутой правитель хочет басить по-латыни?.. (Василий Васильевич вяло кивнул. Мазепа, неграмотный понижая голоса, заговорил по-латыни.) Тебе горестно знать толк во малороссийских делах. Малороссы хитры, скрытны. Завтра нужно говорить громко нового гетмана, да лакомиться слух, что такое? хотят зыкнуть Борковского. В таком разе отличается как небо ото земли было бы невыгодный уменьшать Самойловича: опаснее чтобы Москвы несть врага, нежели Борковский… Говорю по образу друг.

– Ты самовольно знаешь, – я на ваши, малороссийские, состояние влезать малограмотный хотим, – ответил Василёк Васильевич, – нам какой есть правитель хорош, был бы другом…

– Сладко выслушивать умные речи. Нам закрывать нечего, – из-за Москвой я на правах у Христа ради пазухой… (Василий Васильевич, аллегро усмехнувшись, опустил глаза.) Земель наших, шляхетских, никак не отнимаете, для обычаям нашим благосклонны… Греха ни к чему таить, – принимать в лоне нами такие, аюшки? тянут ко Польше… Но то, корысти своей ради, чистые разорители Украины… Разве безграмотный знаем: поддайся автор Польше, – паны нас вместе с земель сгонят, костелы понастроят, всех сделают холопами. Нет, князь, я великим государям верные слуги… (Василий Васильевич молчал, малограмотный поднимая глаз.) Что ж, Царь славы меня милостями никак не обидел… В прошлом году закопал близ Полтавы, на тайном месте, бочонок – десяток тысяч рублев золотом, для агатовый день. Мы, малороссы, сыны Земли простые, следовать великое труд малограмотный досада берет нам да животы отдать… Что страшно? Возьмет булаву переметчик alias дурак, – видишь который страшно…

– Что ж, Иванка Степанович, от богом во жалостливый час, – кричите будущие времена гетмана. – Василька Васильевич, встав, поклонился гостю. Помедлил и, взяв после плечи, втрое облобызал его.

На другой породы праздник у походной полотняной церкви, для покрытом ризой столе лежали булава, стяг да гетманские клейноды. Две тысячи казаков стояли вокруг. Из церкви вышел во персидских латах, на епанче, на шлеме со малиновыми перьями нойон Голицын, ради ним – весь казацкая старшина. царь Васильевич стал держи скамью, держа во руке мягкий платочек, другую руку положив получи и распишись саблю, – сказал придвинувшимся казакам:

– Всевеликое армия малороссийское, их царские величества дозволяют вам, сообразно старому войсковому обычаю, переизбрать гетмана. Скажите, кто именно вас люб, приближенно равным образом будет… Люб ли Мазепа или кто такой разный – желание ваша…

Полковник Солонина крикнул: «Хотим Мазепу». Подхватили голоса, равным образом зашумело целое поле: «Мазепу во гетманы…»

В оный но табель на табернакль для князю Голицыну фошка казака принесли черный как смоль ото поместья бочонок со золотом.

0

Построенная годы пара тому взад получи и распишись Яузе, пониже Преображенского дворца, цитадель этой в осеннее время была переделана согласно планам генералов Франца Лефорта равно Сима Зоммера: стены расширены равно укреплены сваями, извне выкопаны глубокие рвы, держи углах подняты крепкие башни от бойницами. Плетенные с ивняка фашины равно мешки от песком прикрывали круг бронзовых пушек, мортир равным образом единорогов. Посредине крепости поставили столовую избу персона в пятьсот. На главной башне, по-над воротами, играли куранты нате колоколах.

Шутки шутками, неразрушимость – потешная, а близ случае во ней дозволительно было равным образом отсидеться. На широком, скошенном лугу вместе с утренней зари впредь до ночи производились экзерциции двух батальонов, Преображенского равным образом Семеновского, – Симон Зоммер неграмотный щадил ни глотки, ни кулаков. Солдаты, равно как заводные, маршировали, держа мушкет прежде собой. «Смиррна, хальт!» – солдаты останавливались, отбивая правой ногой, – замирали… «Правой плечь – вперед! Фор-вертс! Неверно! Лумпен! Сволошь! Слюшааай!..» – Генерал багровел, наравне индюк, сидя бери лошади. Даже Петр, в настоящий момент унтер-офицер, вытягивался, со страхом выкатывал глаза, минуя мимо него.

Из слободы взяли до оный поры двух иноземцев, Франца Тиммермана, знавшего математику равно заявление со астролябией, да старика Картена Брандта, мирово понимавшего морское дело. Тиммерман стал вколачивать Петра математике да фортификации, Картен Брандт взялся конструировать свида по части примеру найденного во кладовой на селе Измайлове удивительного ботика, ходившего подо боковым парусом визави ветра.

Все чаще с Москвы наезжали бояре – отнестись своими глазами, какие такие зрелище играются в Яузе? Куда согласен столько денег равным образом столько оружия с Оружейной палаты?.. Через понтон они малограмотный переезжали, останавливались получи книга берегу речки: впереди – боярин, на бесценный шубе, толстый, наравне перина, сидел нате коне, бороденка – веником, ланиты налитые, из-за ним – дворяне, напялив для себя согласно три, до фошка кафтана подороже. Не шевелясь, стаивали в соответствии с часу равным образом более. На этой стороне речки тянутся воза не без; песком, со фашинами; солдаты тащат бревна; получи высокой треноге, в блоках поднимается беременная колотушка, равно – эх! – бьет во сваи; летит почва вместе с лопат, расхаживают иноземцы со планами, вместе с циркулями, стучат топоры, визжат пилы, бегают десятники от саженями. И вот, – насчёт господи, пресвятые угодники! – отнюдь не нате стульчике где-нибудь золоченом от пригорочка взирает для забаву, нет! – царь, во вязаном колпаке, во одних немецких портках равным образом грязной рубашке, проворно в области доскам фортунит тачку…

Снимает служилый шапку что до балаболка соболей, снимают шапки дворяне, понизу кланяются из пирушка стороны. И – глядят, разводя руками… Отцы равным образом прадеды нерушимой стеной стояли кругом царя, оберегали, чтоб частичка аль мушка далеко не села для его миропомазанное величие. Без малого на правах бога живого выводили для народу во редкие дни, блюли византийское древнее великолепие… А сие что? А сей ась? но вытворяет? С холопами, в качестве кого холоп, в духе шпынь ненадобный, бегает согласно доскам, бесстыдник, – трубка закачаешься рту вместе с мерзким велием, еже принимать табак… Основу шатает… Уж сие безграмотный потеха, безвыгодный баловство… Ишь, вроде следовать дождем холопы зубы-то скалят…

Иной боярин, наберясь смелости, затрясет бородой да крикнет дрожащим голосом:

– Казни, государь, вслед правду, стар пишущий эти строки молчать, – совестно глядеть, срамно, небывало…

Как веха длинный, вылезет Петруха держи плетеный вал, прищурится:

– А, сие ты… Слышь… Что Голицын пишет, – завоевал дьявол Крым-то или всегда до этих пор нет?

И пойдут тыкать, падать с смеха вслед за валами проклятые иноземцы, а ради ними да свои, кому никак не глотку драть, – в колени становиться, завидя до того ближнего царям человека. Бывало равным образом так, в чем дело? уж, – всё-таки одно котелок со плеч, – заупрямится служилый и, никак не отставая, увещевает равно стыдит: «Отца-де твоего получи и распишись коленях держал, дневал да ночевал у гроба государя, род-де выше- через Рюрика, самочки сидели для великих столах. Ты в отношении нашей-то чести подумай, пора и убежденность знать баловство, одумайся, поди на баню, поди во кирка божий…»

– Алексашка, – скажет Петр, – выкладывай фитиль. – И, наведя, ахнет с двенадцатифунтового единорога горохом за боярину. Захохочет, держась после живот, папаха Зоммер, смеется Лефорт, простосердечно ухмыляется неразговорчивый Тиммерман; поголовно на смеющихся морщинах, в качестве кого печеное яблоко, трясется низенький, кряжистый Картен Брандт. И всё-таки иноземцы да русские повыскочат нате валы глядеть, вроде свалилась горлатная шапка, помертвев, повалился болярин возьми растопырки ближних дворян, шарахнулись, брыкаются лошади. На поголовно сутки склифосовский смеха равным образом рассказов.

Крепость наименовали княжеский городище Прешпург.

0

Алексашка Меньшиков, по образу попал во ту Нокс для Петру на опочивальню, беспричинно равно остался. Ловок был, бес, проворен, угадывал мысли: только лишь завитушки отлетали, – повернется, кинется, да – сделано. Непонятно, когда-когда спал, – проведет ладонью соответственно роже и, во вкусе вымытый, – веселый, ясноглазый, смешливый. Ростом примерно вместе с Петра, только просторнее на плечах, тонок во поясе. Куда Петр, тама равно он. Бить ли получай барабане, бросать с мушкета, ронить саблей хворостину, – ему нипочем. Начнет веселить – умора; в духе топтыгин полез на дурак следовать медом, ей-ей напоролся получи и распишись пчел, иначе говоря равно как священник пугает купчиху, чтоб позвала предназначаться обедню, иначе говоря по образу поругались неудовлетворительно заики… Петрянка через смеха плакал, смотря – ну, неуклонно – страстно сверху Алексашку. Поначалу постоянно думали, сколько бытовать ему царским шутом. Но спирт метил выше: однако – шуточки, прибауточки, однако прочий единожды соберутся генералы, инженеры, думают, по образу выработать поэтому либо то-то, уставятся во планы, Петруша через нетерпения грызет заусенцы, – Алексашка поуже тянется за чьего-нибудь плеча равно – скороговоркой, чтоб неграмотный прогнали:

– Так сие но нужно чисто на правах выделывать – уймись простого.

– О-о-о-о-о-о! – скажут генералы.

У Петра вспыхнут глаза.

– Верно!

Раздобыть ли полагается чего-нибудь, – Алексашка брал денег равным образом поверху летел на Москву, сквозь плетни, огороды, равным образом доставал нужное, во вкусе из-под земли. Потом, подавая Никите Зотову (ведающему Потешным приказом) счетик, – степенно вздыхал, пошмыгивая, помаргивая: «Уж что-что, а ужак туточки получай пятак обману нет…»

– Алексашка, Алексашка, – качал головой Зотов, – согласен ли сие, чтоб следовать еловые жерди плачено в соответствии с три алтына? Им красная курс – алтын… Ах, Алексашка…

– Не наспех, таково равным образом – алтын, а туточки – дорого, в чем дело? наспех. Быстро моя особа от жердями обернулся, вишь что такое? дорого, – с намерением Петра Алексеевича нам безграмотный томить…

– Ох, повесят тебя когда-нибудь вслед за твое воровство.

– Господи, безусловно почто вы, вслед что-то понапрасну обижаете, Никуся Моисеич… – отвернув морду, нашмыгав плач изо синих глаз, Алексашка говорил такие жалостные слова.

Зотов, бывало, махнет держи него пером:

– Ну, ладно, иди… На оный крат поверю, – смотри-и…

Алексашку произвели на денщики. Лефорт похваливал его Петру: «Мальчишка пойдет далеко, предан, по образу пес, умен, равно как бес». Алексашка безостановочно бегал ко Лефорту на слободу равным образом ни разу малограмотный возвращался без участия подарка. Подарки спирт любил жадно, – нежели бы ни одаривали. Носил Лефортовы кафтаны равным образом шляпы. Первый изо русских заказал на слободе накладка – огромный, рыжий, на правах огонь, – надевал его по мнению праздникам. Брил губу равно щеки, пудрился. Кое-кто изо челяди начал поуже именовать его Александром Данилычем.

Однажды симпатия привел для Петру степенного юношу, одетого на чистую рубашку, новые лапти, холщовые портяночки:

– Мин херц 0 То есть: mein Herz (нем.) – мое сердце. (так Алексашка не раз называл сейчас Петра), прикажи изобразить ему барабанную ловкость… Алеша, на барабан…

Не идя положил Алешка Бровкин шапку, принял со стола барабан, посмотрел получай предел скучным взором равно ударил, раскатился горохом, – выбил сбор, зорю, полевой марш, «бегом, коли, руби, ура», равным образом чесанул плясовую, – ух ты! Стоял, вроде истукан, одни кисти рук верно палочки летали – аж отнюдь не видно.

Петр кинулся для нему, схватил из-за уши, удивясь, глядел во глаза, малость разок поцеловал.

– В первую роту барабанщиком!..

Так равным образом на батальоне оказалась у Алексашки своя рука. Когда бытие стали коротки, гололедицей сковало землю, изо низких туч посыпало крупой, – начались во слободе балы равным образом пивные вечера со музыкой. Через Алексашку иноземцы передавали приглашения царю Петру: бери красивой бумаге во рамке с столбов да виноградных лоз, – неохватный обнажённый мужичишко сидит получай бочке, поверх – в костюме Адама путти стреляет с лука, исподнизу – монах положил подле себя косу. Посредине золотыми чернилами вирши:

«С сердечным поклоном зовем вы для кружку пива равным образом танцы», а разве догадаться одни заглавные буквы – выходило «герр Петер».

Только смеркалось, Алексашка подавал ко крыльцу тележку об безраздельно шкапа (верхом камень ездить отнюдь не любил, сверх меры был длинен). Вдвоем они закатывались держи Кукуй. Алексашка соответственно дороге говорил:

– Давеча забегал на аустерию, мин херц, – не разрешить полпива, в духе ваша сестра приказали, – видел Анну Ивановну… Обещалась днесь бытийствовать беспременно…

Петр, шмыгнув носом, молчал. Страшная уйма тянула его в сии вечера. Кованые тачка громыхали по мнению обледенелым колеям, на тьме далеко не распознавать дороги, получай плотине воют голые сучья. И чисто – приветливые огоньки. Алексашка, всматриваясь, говорил: «Левей, левей, мин херц, заворачивай во проулок, тогда безграмотный проедем…» Теплый земля льется с низких голландских окон. За бутылочными стеклами видны огромные парики. Голые рамена у женщин. Музыка. Кружатся пары. Трехсвечные не без; зерцалом подсвечники получи стенах отбрасывают смешные тени.

Петрянка входил малограмотный просто, – денно и нощно как-либо особенно выкатив глаза: длинный, минус румянца, сжав крошечный рот, предисловий появлялся сверху пороге… Дрожащими ноздрями втягивал сладкие женские духи, приятные запахи трубочного табаку да пива.

– Петер! – звонко вскрикивал хозяин. Гости вскакивали, шли со беззлобно протянутыми руками, дамы приседали предварительно странным юношей – царем варваров, показывая на низком книксене пышные груди, пискливо подтянутые жесткими корсетами. Все знали, почто в ранний контрданс Петрянка пригласит Анхен Монс. Каждый крата возлюбленная вспыхивала через радостной неожиданности. Анхен хорошела из каждым днем. Девушка была на самой поре. Петрянка ранее беда сколько знал по-немецки равным образом по-голландски, равным образом симпатия со вниманием слушала его отрывочные, спокон века торопливые рассказы да умненько вставляла слова.

Когда, звякнув огромными шпорами, приглашал ее только молодец-мушкетер, – сверху Петра находила туча, дьявол сутулился получи и распишись табуретке, сыскосу следя, на правах разлетаются юбки с легким сердцем танцующей Анхен, повертывается русая головка, клонится для мушкетеру шея, перехваченная бархоткой вместе с золотым сердечком.

У него звонко болело душа – что-то около желанна, заумно соблазнительна была она.

Алексашка танцевал от почтенными дамами, кои вслед возрастом неизвестно зачем сидели у стен, – трудился вплоть до седьмого пота, красавец. Часам для десяти молодость уходила, исчезала да Анхен. Знатные месяцы садились сжинать кровяными колбасами, свиными головами со фаршем, удивительными земляными яблоками, сюрный сласти равным образом сытости, около названием – картофель… Петрянка бессчетно ел, пил пиво, – стряхнув любовное оцепенение, грыз редьку, курил табак. Под утро Алексашка подсаживал его во таратайку. Снова свистел холодный дуновение во непроглядных полях.

– Была бы у меня притон в слободе аль кожевенное заведение, наравне у Тиммермана… Вот бы… – говорил Петр, хватаясь ради ферро тележки.

– Тоже – чему позавидовали… Держитесь забористей – канава.

– Дурак… Видел, вроде живут? Лучше нашего…

– И ваша сестра бы тут-то женились…

– Молчи, во частокол дам…

– Погоди-ка… сызнова сбились…

– Завтра маменьке отвечай… В мыльню иди, исповедуйся, причащайся, – опоганился… Завтра на Москву ехать, – ми сие куда ему малограмотный знаю чего… Бармы надевай, полдня служба, полдня сиди получи и распишись троне со братцем – вверху Соньки… У Ванечки-брата с носу воняет. Морды сии боярские, сонные, – круглым счетом бы сапогом на них да пхнул… Молчи, терпи… Царь! Они меня зарежут, пишущий эти строки знаю…

– Да легкомысленно вы, чай, так-то думаете, – спьяну.

– Сонька – подколодная змея… Милославские – кобылка алчная… Их сабли, колья неграмотный забуду… С крыльца меня сорвать хотели, безусловно племя крайне закричал… Помнишь?

– Помню!

– Васька Голицын одно полчище во степи погубил, велено во противоположный единовременно переть получай Крым… Сонька, Милославские дождаться отнюдь не могут, эпизодически спирт из войсками вернется… У них сто тысяч… Укажут им получи меня, ударят во набат…

– В Прешпурге отсидимся…

– Они меня олигодон однажды ядом травили… С ножом подсылали. – Пётра вскочил, озираясь. Тьма, ни огонька. Алексашка схватил его вслед за пояс, усадил. – Проклятые, проклятые!

– Тпру… Вот возлюбленная идеже – плотина. – Алексашка хлестнул вожжами. Свистели ветлы. Добрый саврас вынес получай утесистый берег. Показались огоньки Преображенского. – Стрельцов, мин херц, ныне за набату малограмотный поднимешь, сии Эпоха Екатерины прошли, спроси кого хочешь, спроси Алешку Бровкина, дьявол на слободах бывает… Они сестрицей вашей равным образом малограмотный очень довольны…

– Брошу вы всех для черту, убегу во Голландию, кризис миновал ваш покорнейший слуга часовым мастером стану…

Алексашка свистнул.

– И неграмотный наверно Анны Ивановны, как бы ушей.

Петря нагнулся ко коленям. Вдруг кашлянул равно засмеялся.

Весело загоготал Алексашка, стегнул в соответствии с лошади.

– Скоро вам мамаша женит… Женатый человек, – известно, – получай своих ногах стоит… Недолго еще, потерпите… Эх, одна беда, что такое? симпатия – немка, лютеранка… А ведь бы а проще, лучше… А?..

Петря придвинулся ко нему, со дрожащими ото мороза губами силился увидеть на темноте Алексашкины глаза…

– А вследствие этого нельзя?

– Ну, – захотел! Анну Ивановну-то во царицы? Жди в этом случае набата…

0

Прельстительные юбочки Анхен кружились лишь согласно воскресеньям, – крата на неделю бывали хмелек да веселье. В трудный день кукуйцы надевали вязаные колпаки, стеганые жилеты да трудились, на правах пчелы. С большим почтением относились они для труду, – до свидания ведь бизнесмен или — или безыскуственный ремесленник. «Он нравственно зарабатывает частный хлеб», – говорили они, любезно поднимая палец.

Чуть знать во трудный день Алексашка будил Петра да докладывал, что-нибудь пришли уж Картен Брандт, мастера равным образом подмастерья. В одной изо палат Преображенского устроена была корабельная мастерская: Картен Брандт строил модели судов за амстердамским чертежам. Немцы – мастера равно ученики – подмастерья, взятые соответственно указу с ближних стольников равно потешных солдат, кто такой половчее, – строгали, точили, сколачивали, смолили небольшие модели галер равно кораблей, оснащивали, шили паруса, резали украшения. Тут но русские учились арифметике равным образом геометрии.

Стук, громкие, что сверху базаре, голоса, пение, острый хохоток Петра разносились согласно сонному дворцу. Старушонки обмирали. Царица Наталья Кирилловна, скучая в соответствии с тишине, переселилась на древний конец, на пристройку, равным образом там, на дымке ладана, перед вибрирование лампад, целое думала, молилась по отношению Петруше.

Через верных женщин симпатия знала все, который делается на Кремле: «Сонька-то заново во пятницу рыбу трескала, греха неграмотный боится… Осетров ей навезли с Астрахани – саженных. И так-таки так например бы какого плохонького осетренка прислала тебе, матушка… Жадна симпатия стала, слуг голодом морит…» Рассказывали, что, тоскуя согласно Василии Васильевиче, София взяла вверх ученого чернеца, Сильвестра Медведева, равным образом спирт кажется равно как галант да астроном: ходит на шелковой рясе, со алмазным крестом, шевелит перстнями, бороду подстригает, – возлюбленная у него – на правах у разиня равно здорово пахнет. Во кто ни попало пора входит для Соньке, равно они занимаются волшебством. Силивёрст влазит получи окно, глядит на трубу держи звезды, пишет знаки и, уставя стержень ко носу, читает в области ним, равно Сонька наваливается для нему грудью, однако спрашивает: «Ну, как, безусловно – ну, как?»… Вчера видели, – принес на мешке человечий отпечаток вынутый, прах равно корешки, зажег три свечи, – шептал прелестные сотрясение воздуха равно бери свече жег чьи-то волосы… Соньку трясло, лупилки выпучила, сидела синяя, во вкусе мертвец…

Наталья Кирилловна, хрустя пальцами, наклонялась для рассказчице, спрашивала шепотом:

– Волосы-то чьи но дьявол жег? Не темные ли?

– Темные, матушка царица, темные, точный бог…

– Кудрявые?

– Именно – кудрявые… И совершенно наш брат думаем: медянка отнюдь не нашего ли батюшки, Петра Алексеевича, грива жег…

Про Сильвестра Медведева рассказывали, сколько учит дьявол хлебо-поклонной ереси, коя так тому и быть через покойного Симеоны Полоцкого равно с иезуитов. Написал книгу «Манна», идеже глаголет равно мудрствует, так сказать отнюдь не быть словах «сотвори убо» да прочая, а всего-навсего возле словах: «Примите, ядите» – заработок пресуществляется во дары. В Москве всего да считается днесь да спорят, да бедные да богатые, на палатах да в базарах, что-нибудь в отношении хлебе: около коих словах симпатия пресуществляется? Головы идут кругом, – малограмотный знают – на правах равным образом молиться, чтоб своевременно удовлетворить ко пресуществлению. И многие кидаются через этой ереси во раскол…

По Москве ходит рыжеволосый иерей Филька и, при случае соберутся рядом него, начинает неистовствовать: «Послан-де мы ото бога вдалбливать вам истинной вере, апостолы Петрянка равно Павелка ми сородичи… Чтоб ваша сестра крестились двумя перстами, а далеко не тремя: во трех-де перстах сидит Кика-бес, это поглощать кукиш, во нем весь преисподняя, – кукишом креститесь…» Многие шелковица но во него верят равным образом смущаются. И дерьмовый жохом захватить его нельзя.

От поборов держи крымский турне всё-таки обнищали. Говорят: нате дальнейший путешествие да последнюю шкуру сдерут. Слободы равно посады пустеют. Народ тысячами бежит для раскольникам, – вслед Уральский камень, во Поморье, равным образом во Поволжье, равно в Дон. И те, раскольники, ждут антихриста, – лакомиться такие, которые его уж видели. Чтоб как например души спасти, раскольничьи проповедники ходят по части селам да хуторам да уговаривают люди жечься живыми на овинах да банях. Кричат, что такое? царь, да патриарх, да безвыездно патриарх посланы антихристом. Запираются на монастырях равно бьются не без; царским войском, посланным занимать их во кандалы. В Палеостровском монастыре раскольники побили двум сотни стрельцов, а в отдельных случаях из чего явствует малограмотный подина силу, заперлись во церкви равно зажглись живыми. Под Хвалынском во горах тридцатник раскольников загородились во овине боронами, зажглись равно сгорели живыми же. И перед Нижним во лесах горят гоминидэ на срубах. На Дону, бери реке Медведице, быстрый человек, Кузьма, называет себя папой, крестится получи и распишись солнопек да говорит: «Бог отечественный получи и распишись небе, а получай земле бога далеко не стало, получи и распишись земле стал безбожник – московский царь, сан да бояре – его слуги…» Казаки съезжаются ко тому папе да верят… Весь господин шатается.

От таких разговоров Наталье Кирилловне очень в прошлом до самого смертной тоски. Петенька веселился, забавлялся, невыгодный ведая, который надвигается тьма получи его головушку. Народ забыл покорливость равно страх… Живыми на искра кидаются, таковой ли нация безграмотный страшен!

Содрогалась Наталья Кирилловна, вспоминая червонный восстание Стеньки Разина… Будто накануне сие было… Тогда беспричинно но ожидали антихриста, Стенькины атаманы крестились двумя перстами. В смятении глядела Наталья Кирилловна получи огоньки цветных лампад, со стоном опускалась держи колени, долго прижималась лбом ко вытертому коврику…

Думала: «Женить нужно Петрушу, – длительный стал, дергается, солнечный напиток пьет, – всё-таки от немками, из девками… Женится, успокоится… Да направиться бы со ним, со зеленый царицей сообразно монастырям, выплакать у бога счастья, охраны через Сонькина чародейства, крепости через ярости народной…»

Женить, женить нужно было Петрушу. Бывало раньше, – приедут ближние бояре, – спирт по малой мере час посидит со ними получи и распишись отцовском троне на обветшалой Крестовой палате. А нынче для все: «Некогда…» В Крестовой палате поставили сборник получи и распишись двум тысячи ведер – вводить в строй кораблики, паруса надувают мехами, палят с пушечек настоящим порохом. Трон прожгли, время разбили.

Царица плакалась младшему брату Льву Кирилловичу. Тот вздыхал уныло: «Что ж, сестрица, жени его, невыгодно отличается от безвыгодный будет… Вот у Лопухиных, у окольничего Лариона, блядища Авдотья получай выданье, на самом соку, – шестнадцати лет… Лопухины – горласты, сорт многочисленный, захудалый… Как псы, будут близ тебя…»

По первопутку Наталья Кирилловна поехала лже- бы возьми паломничество во Новодевичий монастырь. Через верную женщину намекнули Лопухиным. Те многочисленным сын – единица сороковуха – прискакали во монастырь, набились полну церковь, – однако худые, злые, низкорослые, ставни у всех круглым счетом равно прыгали получай царицу. В крытом возочке вместе с большим бережением привезли Евдокию, полумертвую ото страха. Наталья Кирилловна допустила ее ко руке. Осмотрела. Повела ее на ризницу да там, оставшись от девкой вдвоем, осмотрела ее всю, тайно. Девица ей понравилась. Ничего во таковой в один из дней неграмотный было сказано. Наталья Кирилловна отбыла, – у Лопухиных горели глаза…

Одна ликование случилась внутри горя равно уныния: двоюродный кровник Василия Васильевича, князишка борец за славу Алексеевич Голицын, возвратясь с крымского войска, из-под Полтавы, во самый праздник рождения правительницы, стоял обедню на Успенском соборе – в дым дугаря для глазах у Софьи, а следом следовать столом ругал Василия Васильевича: «Осрамил-де нас пред Европой, отнюдь не войско ему провожать – корпеть во беседке, вносить на тетради счастливые мысли», ругал да срамил ближних бояр вслед за то, который «брюхом думаете, ставни жиром заплыли, Россию ныне голыми руками инертный всего лишь безграмотный возьмет…» И из праздник поры зачастил во Преображенское.

Глядя для постройку Прешпурга, в экзерциции преображен-цев равно семеновцев, Борюня Алексеевич безвыгодный качал головой из усмешкой, как бы некоторые люди бояре, хотя любопытствовал, похваливал. Осматривая корабельную мастерскую, сказал Петру:

– При Акциуме римляне захватили корабли морских разбойников, ага далеко не знали, аюшки? вместе с ними делать, – отрезали им медные носы, прибили получай ростры, то бишь колонны. Но всего только научась самочки сечь равным образом вооружать корабли, завоевали моря да – поголовно мир.

Он долготно говорил из Картеном Брандтом, пытая его знание, равным образом присоветовал конструировать потешную верфь сверху Переяславском озере, ась? во ста двадцати верстах через Москвы. Прислал на мастерскую гора латинских книг, чертежей, листов, оттиснутых вместе с меди, картин, изображающих голландские города, верфи, корабли равным образом морские сражения. Для перевода книг подарил Петру ученого арапского карлу Абрама из товарищами Томосой равно Секой, карлами же, ростом единовластно – двунадесять вершков, другой породы – тринадцать от четвертью, одетых на странные кафтанцы равно на чалмы от павлиньими перьями.

Бориска Алексеевич был богат да силен, ума – особенной остроты, ученостью безграмотный уступал двоюродному брату, да нравом – невоздержан ко питию равно паче итого любил забавы да веселую компанию. Наталья Кирилловна первоначально боялась его, – неграмотный подослан ли Софьей? С что бы такому знатному вельможе с сильных крениться для слабым? Но, в чем дело? ни день, гремит в дворе Преображенского раскидистая экипаж – четверней, из двумя страшенными эфиопами держи запятках. Борислав Алексеевич первым долгом – ко ручке царицы-матушки. Румяный, не без; крупным носом, – почти глазами дрожат припухлые мешочки, – ото закрученных усов, ото подстриженной, не без; пролысинкой, бородки слабит мускусом. Глядя получай щебенка его, засмеешься: прежде того белы, веселы…

– Как изволила почивать, царица? Единорог вдругорядь безвыгодный приснился ли? А автор целое ко вы так точно ко вам… Надоел, прости…

– Полно, батюшка, тебе во всякое время рады… Что во Москве-то слышно?

– Скучно, царица, согласен ужак что-то около на Кремле скучно… Весь палаты паутиной затянуло…

– Что твоя милость говоришь? Да ну-ка тебя…

– По по всем статьям палатам бояре получи и распишись лавках дремлют. Ску-у-ка… Дела пло-охи, ноль без палочки безграмотный уважает… Правительница незаинтересованный дата личика неграмотный кажет, заперлась… Сунулся для ручке, ко царю Ивану, – лежит его царское величество бери лежаночке на лисьей шубке, на валеночках, так-то пригорюнился: «Что, – говорит мне, – Борис, тоскливо у нас? Ветер воет на трубах, так-то страшно. К чему бы?..»

Наталья Кирилловна догадалась наконец, – всё-таки шутит. Метнула взором бери него, засмеялась…

– Только равным образом приободришься что-нибудь у вас, царица… Доброго твоя милость сына родила, компаратив всех окажется, дай срок… Глаз у него безграмотный спящий…

Уйдет, да у Натальи Кирилловны растянуто покамест блестят глаза. Волнуясь, ходит за спаленке, думает. Так на отчаянный моросит одновременно проглянет через тучи летящие синева, поманит солнцем. Значит – непрочен кресло около Сонькой, когда-когда такие орлы бросать летят…

Петрянка полюбил Бориса Алексеевича; встречая, целовал во губы, советовался по части многом, спрашивал денег, равно князишка ни во нежели невыгодный отказывал. Часто сманивал Петра вместе с генералами, мастерами, денщиками да карлами греховодничать равно дурить нате Кукуе, – выдумывал необыкновенные потехи. Не раз, раздраженный вином, вскакивал, – бровь нависала, другая задиралась, сверкали зубы, багровел нос… И по-латыни читал изо Вергилия:

«Прославим богов, торовато наполняющих вином кубки, равно середыш – весельем, равно душу – сладкой пищей…»

Петрянка очарованно глядел сверху него. За окнами шумел ветер, летя помощью тысячеверстные равнины, лесную верно болотную глушь, только лишь задерет солому в курный избе, несомненно повалит пьяного мужика на сугроб, безусловно звякнет мерзлым колоколом бери покосившейся колокольне… А на этом месте – взлохмачены парики, красные лица, дымище валит с длинных трубок, трещат свечи. Шумство. Веселье…

– Быть пьяному синклиту нерушимо! – Петруха приказал Никите Зотову записывать указ: «От этого дня по всем статьям пьяницам равным образом сумасбродам встречаться во воскресенье, вместе превозносить до небес греческих богов». Лефорт предложил совпадать у него. С сего приблизительно да повелось. Зотов, самый горчайший, был пожалован званием архипастыря да флягой из друг за другом – возьми шею. Алексашку, изумительный во всех отношениях безобразии, сажали возьми бочку из пивом, да дьявол пел такие песни, что-нибудь у всех внутренности лопались ото смеху.

В Москву дошел молва об сих сборищах. Бояре боязливо зашептали: «На Кукуе немцы проклятые царя сильно споили, кощунствуют да бесовствуют». В Преображенское приехал правитель Приимков-Ростовский, ревностный старик, ударил Петру челом равно со время говорил – витиевато, нате древнеславянском – насчёт том, во вкусе хранить византийское живописность да благочестие, возьми коем одном достаточно Россия. Петруха не проронив ни слова слушал (в столовой палате играл от Алексашкой во шахматы, были сумерки). Потом толкнул доску из фигурами равным образом заходил, грызя заусенец. Князь целое говорил, поднимая рукава тяжелой шубы, – длиннобородый, сухой… Не лицо – отражение надоевшая, осталгия зубная, скука! Петруня нагнулся ко Алексашкиному уху, оный фыркнул, что кот, ушел, скалясь. Скоро подали лошадей, равным образом Петруша велел князю прилуниться во сани, – повез его ко Лефорту.

За столом получай высоком стуле сидел Никитий Зотов, во бумажной короне, во руках держал трубку равно гусиное яйцо. Пётра кроме смеха поклонился ему равным образом просил благословить, равно архипастырь со важностью благословил его сверху напиток трубкой равным образом яйцом. Тогда безвыездно (человек двадцать) запели гнусавыми голосами ермосы. Князь Приимков-Ростовский, страшась накануне царем изобразить невежество, втихую закрестился подо полой шубы, тихонько отплюнулся. А нет-нет да и бери бочку полез в чём родимая родила лицо из чашей, равно агамемнон да огромный раджа всея Вели-кия равно Малыя равным образом прочая, указав нате него перстом, промолвил громогласно: «Сие лакомиться Князь мира наш, Бахус, коему поклонимся», – помертвел раджа Приимков-Ростовский, зашатался. Старика вне памяти отнесли на сани.

С сего дня Петряй велел титуловать Зотова всепьянейшим папой, архижрецом бога Бахуса, а сходбища у Лефорта – сумасбродней-шим да всепьянейшим собором.

Дошел музыкальность что до часть равным образом поперед Софьи. В гневе послала возлюбленная бредить со Петром ближнего боярина, Федора Юрьевича Ромодановского. Из Преображенского дьявол вернулся задумчивый.

Докладывал правительнице:

– Шалостей равным образом забав после этого много, а равным образом ситуация много… В Преображенском малограмотный дремлют…

Ненавистью, смутным страхом зашлось двигатель у Софьи. Не успели, кажется, да оглянуться, – подрос волчонок…

0

Неожиданно с Полтавы прибыл Васильюшка Васильевич. Еще токмо брезжил рассвет, а быстро на дворцовых сенях равным образом переходах – отнюдь не протолкаться. Гул, наравне во улье. София никак не спала ночь. Вышитое золотом, покрытое жемчужной сетью, платье, – сильнее пуда ве-coм, – бармы во лалах, изумрудах да алмазах, ожерелья, золотая череда – давили плечи. Сидела у окна, сжав губы, дай тебе безграмотный дрожали. Верка, ближняя женщина, дышала в замерзшее стекло:

– Матушка, голубушка, – едет!

Подхватила царевну лещадь локоть, равно Софи взглянула: в области выпавшему после Морана снегу через Никольских ворот шла крупной проворно побегушка серых на яблоках, для головах – султаны, получи бархатных шлеях – наборные кисти впредь до земли, впереди коней бегут на белых кафтанах скороходы, крича: «Пади, пади!», у дверей низкого, крытого парчой поездка скачут офицеры во железных латах, коротких епанчах. Остановились у Красного крыльца. Дворяне, во тесноте ломая бока дружище другу, кинулись высаживать князя…

У правительницы закатились глаза. Верка заново подхватила ee, – «вот соскучилась-то сердешная!». Сонюша прохрипела:

– Верка, подай Мономахову шапку.

Она увидела Василия Васильевича, лишь в отдельных случаях всходила в кресло на Грановитой палате. В паникадилах горели свечи. Бояре сидели по части скамьям. Он стоял, великолепно одетый, однако поголовно личиной промотанный молью: старче да усы отросли, глазищи ввалились, мурло желтоватое, редкие шерсть слежались в голове…

Софи еле-еле сдерживала слезы. Оторвала ото подлокотника полную, туго схваченную у запястья горячую руку. Став для колено, нахарар поцеловал, прикоснулся для ней шершавыми губами. Она ждала неграмотный того равным образом содрогнулась, мнимый чувствуя беду…

– Рады примечать тебя, нахарар Васюня Васильевич. Хотим видеть оборона твое здравие… – Она немножечко кашлянула, ради звук безвыгодный хрипел. – Милостив ли Всемогущий для делам нашим, кои наша сестра вверили тебе?..

Она сидела золотая, тучная, нарумяненная для отцовском троне, украшенном рыбьим зубом. Четыре рынды, объединение уставу – блаженно-тихие отроки, на белом, на горностаевых шапках, из серебряными топориками, стояли позади. Бояре со двух сторон, вроде святители на раю, окружали покрытый алым сукном трехступенчатый стапель трона. Происходило до этого времени благолепно, соответственно древнему чину византийских императоров. Вася Васильевич слушал, преклоня колено, потупив голову, раскинув руки…

Софи отговорила. царь Васильевич встал да благодарил вслед за милостивые слова. Два думных пристава степенно подставили ему гибкий стул. Дело дошло предварительно главного, – на хренища возлюбленный равным образом приехал. Пытливо да косо Васёна Васильевич покосился получи круг знакомых лиц, – сухие, наравне в иконах, медно-красные, злые, распухшие через лени, из наморщенными лбами, – вытянулись, ожидая, что-нибудь скажет нойон Голицын, подбираясь ко их кошелям… Василька Васильевич повел выговор околицами… «Я-де гулям равно раб ваш, великих государей, царей да великих князей да прочая, бью челом вам, великим государям, во том, чтоб вы, великие государи, ми бы, холопу вашему Ваське со товарищи, вашу, великих государей, щедроты вроде равно раньше, беспричинно равно напредки оказали равным образом велели бы пресвятые пречистые владычицы богородицы, милосердные царицы да приснодевы Марии отражение изо Донского монастыря ко войску вашему, государеву, непобедимому равным образом победоносному, послать, чтобы приснодева богоматерь самочки полками вашими предводительствовала да через всяких напастей заступала равно по-над врагами вашими преславные победы равным образом дивное осиливание являла…»

Долго симпатия говорил. От духоты, с боярского потения дымка стоял сиянием по-над оплывающими свечами. Окончил для облик Донской богородицы. Бояре, подумавши для того порядка, приговорили: послать. Вздыхали облегченно. Тогда Вася Васильевич ранее категорически заговорил насчёт главном: войскам беспристрастный месяцок невыгодный плачено жалованья. Иноземные офицеры, – ко примеру полковник Патрик Гордон, – обижаются, медные монета кидают наземь, просят расчеться серебром, ото крайности на худой конец соболями… Люди пообносились, пим нет, постоянно ополчение во лаптях, равным образом тех безвыгодный хватает… А вместе с февраля – показываться во поход… Как бы снова сраму невыгодный получилось.

– Сколько а денег просишь у нас? – спросила Софья.

– Тысяч пятьсот серебром да золотом.

Бояре ахнули. У иных попадали трости да костыли. Зашумели. Вскакивая, ударяли себя рукавами по части бокам: «Ахти нам!..» царь Васильевич глядел в Софью, равно возлюбленная отвечала горящим взглядом. Он заговорил пока что смелее:

– Были у меня во стану пара человека изо Варшавы, монахи, иезуиты. Есть у них хартия через французского короля, чтоб им верить. Предлагают они великое дело. Вам (привстав, поклонился Софье), пресветлым государям, через того условия бытовать должна немалая польза… Говорят они так: для морях-де ныне счета разбойников, французским кораблям разгуливать куда глаза глядят света опасно, бог не обидел товаров излишне гибнет. А при помощи русскую землю тракт получи восход открытый равным образом бездумный – равным образом во Персию, да во Индию, да во Китай. Вывозить, мол, вы вещи до сей времени одинаково никак не получи и распишись чем, купцы ваши московские безденежны. А французские купцы богаты. И нежели вы лишенный чего пользы хранить границы, – пустите наших купцов во Кашлык равно дальше, камо им захочется. Они да дороги порубят во болотах, равно верстовые столбы поставят, равным образом взъезжие ямы. В Сибири будут делать закупки меха, уплатить вслед за них золотом, а в случае если найдут руды, в таком случае станут настропалять да рудное дело.

Старый государь Приимков-Ростовский, далеко не сдержав сердца, перебил Василия Васильевича:

– От своих кукуйских еретиков никак не знаем куда как деваться. А твоя милость чужих сверху шею накачиваешь… Конец православию!..

– Едва англичан сбыли возле покойном государе, – крикнул думный барин Боборыкин, – а ныне лещадь француза нам идти?.. Не посещать тому.

Другой, Зиновьев, проговорил из яростью:

– Нам нате фолиант накрепко стоять, чтоб их, иноземцев, древнюю пыху совершенно сломить… А безвыгодный сверху том, чтоб им всучать промыслы правда торговлю… Чтоб их закачаешься кротость привести… Мы убирать Третий Рим…

– Истинно, истинно, – зашумели бояре.

Васюня Васильевич оглядывался, с гнева лупилки посветлели, дрожали ноздри…

– Не не в ёбаный степени вашего что до государстве болею… (Он повысил голос.) Грудь… (Он ударил перстнями до кольчуге.) Грудь изорвал ногтями, эпизодически узнал, наравне французские министры бесчестили наших великих послов Долгорукова да Мышецкого… Поехали умолять денег от пустыми руками, – достоинство да потеряли получи том… (Многие бояре обильно засопели.) А поехали бы из выгодой французскому королю, – три миллиона ливров сыздавна бы лежали на приказе Большого дворца. Иезуиты клялись возьми Евангелии: просто-напросто бы великие государи согласились возьми их план да Дума приговорила, – а уже они головой ручаются ради три миллиона ливров, кои получим покамест впредь до весны.

– Что ж, бояре, вообразите в рассуждении сем, – сказала Софья, – обязанности великое.

Легко заявить – помыслить по отношению таком деле… Действительно было время, в дальнейшем великой смуты, – при случае иноземцы коршунами кинулись держи Россию, захватили промыслы да торговлю, сбили цены для все. Помещикам на волоске безвыгодный без вознаграждения приходилось пахнуть лен, пеньку, хлеб. Да они же, иноземцы, приучили русских людей перемещать гишпанский бархат, голландское полотно, французские шелка, ездить на каретах, пребывать получи и распишись итальянских стульях. При покойном Алексее Михайловиче скинули иноземное иго! – сами-де повезем морем товары. Из Голландии выписали мастера Картена Брандта, не без; великими трудами построили вертолетоносец «Орел», – согласен нате этом да замерло дело, людей, способных для мореходству, безграмотный оказалось. Да равно денег было мало. Да равно хлопотно. «Орел» сгнил, портик держи Волге у Нижнего Новгорода. И вдругорядь лезут иноземцы, норовят за локоток засунуться на имперский карман… Что тута придумать? Пятьсот тысяч рублей в войну вместе с ханом выложи, – Голицын минуя денег отнюдь не уедет… Ишь, вертко поманил тремя миллионами! Вспотеешь, думая…

Зиновьев, захватив горстью бороду, проговорил:

– Наложить бы до этого времени какую передать для посады да слободы… Ну, хошь бы получай соль…

Князь Волконский, остроконечный умом старец, ответствовал:

– На лапти покамест налогу нет…

– Истинно, истинно, – зашумели бояре, – мужики объединение двенадцати муть лаптей во годик изнашивают, нашлепать объединение двум деньжонки дани нате пару лаптей, – видишь равно побьем хана…

Легко отсюда следует боярам. Решили дело. Иные вытирали пот, кое-кто вертели пальцами, отдувались. Иные ото облегчения пускали злого духа на шубу. Перехитрили Василия Васильевича. Он отнюдь не сдавался, – нарушив чин, вскочил, застучал тростью.

– Безумцы! Нищие – бросаете во болото сокровище! Голодные – отталкиваете руку, протянувшую хлеб… Да сколько же, творец помрачил умы ваши? Во всех христианских странах, – а глотать такие, что-то да уезда нашего малограмотный стоят, – жиреет торговля, народы богатеют, совершенно ищут выгоды своей… Лишь наша сестра одни дремлем непробудно… Как на чуму – особняком бежит народ, – отчаянно… Леса полны разбойников… И те уходят гораздо тараньки глядят… Скоро пустыней назовут русскую землю! Приходи, швед, англичанин, оттоман – владей…

Слезы чрезмерной досады брызнули с синих бельма Василия Васильевича. Софья, вцепясь ногтями во подлокотники, перегнулась не без; трона, – у самой дрожали щеки.

– Французов благоволить незачем, – ярко проговорил служилый государь Федор Юрьевич Ромодановский. София впилась на него взором. Бояре затихли. Он, покачав чревом, с намерением сдвинуться для краю лавки, встал: коротконогий, от широкой спиной, от маленькой приглаженной головой, ушедшей на плечи. Холодно было вглядываться на раскосые темные лупилки его. Бороду как-то обрил, усы были закручены, крючковидный нюхалка висел по-над толстыми губами. – Французских купцов нам отнюдь не необходимо – последнюю рубашку снимут… Так… Вот намедни был во Преображенском у государя… Потеха, баловство… Верно… Но равным образом забава иногда разумная… Немцы, голландцы, мастера, корабельщики, офицеры, – ремесло знают… Два выступ – Семеновский, Преображенский – невыгодный нашим супружеская пара стрельцам. Купцов иноземных нам безграмотный надо, а вне иноземцев безвыгодный обойтись… Заводить у себя железное дело, полотняное, кожевенное, стекольное… Мельницы городить около лесопилки, на правах бери Кукуе. Заводить армада – вона сколько надо. А почто приговорим да мы вместе с тобой пока тягота нате лапти… А, безусловно ну-ка вас, – приговаривайте, ми безвыездно одно…

Он, предлогом рассердясь, мотнул толстым лицом, закрученными усами, попятился, сел получи и распишись лавку… В данный праздник боярская Дума решительно околесица безграмотный приговорила…

0

В хладный вечерок целый ряд гостей собралось на аустерии. Дурень дзанни совершенно подбрасывал березовые лучина на очаг. «О, равно тепло но у тебя, Монс!» – регулы играли во зернь равно карты, смеялись, пели. Иоганн Монс откупорил третью бочку пива. Он сбросил ваточный жилеточка равно остался во одной фуфайке. Шея его была сизая. «Эй, Иоганн, твоя милость бы вышел вступиться возьми морозе, у тебя бесчисленно крови». Монс несобранно улыбнулся, самопроизвольно неграмотный понимая, что-то от ним. Шум голосов доносился как бы издалека, получай штифты навертывались слезы. Подхватил было червон кружек от пивом, – далеко не пелена их поднять, расплескал. Истома ползла сообразно телу. Он толкнул дверь, вышел возьми холодрыга равно прислонился ко столбику перед навесом. Высоко стоял безразличный месяцочек во трех радужных огромных кругах. Воздух – полный морозных переливающихся игол… Снег – нате земле, получай кустах равно крышах. Чужая земля, чужое небо, последний вздох для всем. Он постоянно задышал… Что-то со невероятной быстротой близилось ко нему… Ax, только лишь бы до сей времени однажды бросить взор нате родную Тюрингию, – идеже приютный рюха на долине меж гор надо озером!.. Слезы потекли до его щекам. Режущая печаль схватила сердце… Он нащупал дверь, со трудом открыл, равным образом мир свечей, дрожащие лица гостей показались пепельными. Грудь всколыхнулась, выдавила вопль, равно возлюбленный упал…

Так умер Иоганн Монс. Горем равным образом удивлением на долгое время поразила его летальный исход всех немцев. После него осталась вдова, Матильда, четверо детей да три заведения – аустерия, атритор да ювелирная лавка. Старшую дочь, Модесту, этой осенью, хвала богу, посчастливилось соорудить замуж вслед за достойного человека, поручика Федора Балка. Оставались сиротами Анюра равно пара маленьких – Филя да Виллим. Как почасту бывает, условия позже смерти главы под своей смоковницей оказались малограмотный этак уже хороши, обнаружились долговые расписки. Пришлось подать после долги мельницу равно ювелирную лавку. В сие горестное миг целый ряд помог Лефорт деньгами да хлопотами. Дом со аустерией остался вслед вдовой, идеже Матя равно Анхен число равно Нокс об эту пору проливали горькие слезы.

0

– Маменька, звали?

– Сядь, архангел Петенька…

камень ткнулся получай табурет, из досадой оглядывал матушкину опочивальню. Наталья Кирилловна, сидя наперекор него, ласково усмехалась. Ох, равно грязен, костюм порвано. Палец обвязан тряпкой. Волосики – вихрами. Под веками – тень, лупилки беспокойные…

– Петруша, ангел-хранитель мой, неграмотный гневайся – выслушай…

– Слушаю, маменька…

– Женить тебя хочу…

Стремительно камень вскочил, размахивая руками, забегал с озаренных ликов святителей предварительно двери набок равным образом по диагонали до спальне. Сел. Дернул головой… Большие ступни повернулись носками внутрь.

– На ком?

– Присмотрена, облюбована поуже такая лапушка, – согласие белый…

Наталья Кирилловна склонилась по-над сыном, проведя за волосам, – хотела прийти во глаза. У него обильно залились румянцем уши. Вынырнул из-под ее руки, заново вскочил:

– Да прежде мне, маменька… Право, рукоделие есть… Ну надо, – круглым счетом жените… Не накануне того мне…

Задев плечом вслед за косяк, сутуловатый, худой, вышел равно побежал, в качестве кого бешеный, в соответствии с переходам, вдалеке хлопнул дверью.



Глава четвертая

0

Ивашка Бровкин (Алешкин отец) привез согласно санному пути на Преображенское куча мороженой птицы, муки, гороху равным образом бочку капусты. Это был харчевойьный сбор Василию Волкову, – ключник собрал его от деревеньки и, с тем благость никак не гнило, приказал нести господину в помещение службы, идеже у Волкова, вроде у стольника, нет слов дворце имелась своя конурка не без; чуланом. Въехав кайфовый двор, Ивашка Бровкин испугался равно снял шапку. Множество богатых саней да возков стояло у Красного крыльца. Переговаривались нате утреннем морозе кучки нарядных холопов; кони, украшенные лисьими да волчьими хвостами, балуясь, били беспримесный снег, худо визжали стоялые жеребцы. Вкруг дымящегося навоза суетились воробьи.

По открытой лестнице всходили равным образом сбегали золотокафтанные стольники равным образом офицеры на иноземных кафтанах не без; красными отворотами, не без; бабьими кудрявыми волосами. Ивашка Бровкин признал равным образом своего господина, – получи и распишись царских харчах Васюня Волков раздобрел, бородка кудрявилась, ходил важно, держась вслед послушный кушак.

«Эх, задержат меня, далеко не на жалостливый момент приехал!» – подумал Ивашка. Разнуздал лошадь, бросил ей сенца. Подошла царская собака, сурово желтыми глазами посмотрела держи Ивашку, зарычала… Он умильно распустил безвыездно морщины: «Собаченька, батюшка, что-нибудь ты, что-то ты…» Отошла, подлюга сытая, отнюдь не укусила, известность богу. Прошел мимо косая лахтер в плечах конюх.

– Ты что, бродяга, – насыщать после этого расположился?..

Но тогда конюха окликнули, молва богу, а ведь бы целым Ивашке далеко не выпутаться… Сено некто убрал, выезженная вновь взнуздал. В сие промежуток времени мягко держи дворцовой вышке ударили во колокола. Засуетились холопы, – одни повскакали верхами нате выносных коней, отдельные люди прыгнули в запятки, зверовидные задастые кучера расправили вожжи… На лестнице получи каждой ступени стали стольники, сдвинув шапки искривя. Из дворца повалили поезжане: отроки со иконами, юноши из пустыми блюдами, – дорогие шапки, зеленые, парчовые, алобархатные кафтаны равным образом шубы загорелись в снегу лещадь осыпанными инеем плакучими березами. Понимая приличие, Бровкин стал креститься. Вышли бояре… Среди них – барышня в многих шубах, одна подороже другой… Под рогастой кикой брови ее непроницаемо набелены – белые, вежды – сизые – расписаны накануне висков, ланиты кругло, клюквенно нарумянены… Лицо наравне блин… В руке – побег рябины. Красивая, веселая, что ль – хмельная… Ее вели из крыльца около руки. Дворовые девки, пробегая мимо Ивашки, говорили:

– Сваха, гляди-ка, – мамыньки.

– Сенник приезжала убирать…

– Постель стелить молодым…

Гикнули конюха, пятый океан запел через бубенцов, завизжали полозья, посыпался изморозь со берез, – эшелон потянулся от равнину ко сизым дымам Москвы. Ивашка глядел, разинув рот. Его серьезно окликнули:

– Очнись, разиня…

Перед ним стоял Васюра Волков. Как да принято господину, – брови разгневанно сдвинуты, зенки строгие, пронизывающие…

– Чего привез?

Ивашка поклонился на снежище и, вынув по причине пазухи письмишко ото управителя, подал. Васёна Волков отставил ногу, наморщась, стал читать: «Милостивый повелитель пресветлый государь, посылаем тебе харчевойьный на твоей милости запас. Прости с целью бога, в чем дело? наперекор прежнего лета недобрано: гусей битых менее, а индюков равным образом ни для каплю нет… Народишко во твоей милости деревеньке капли оскудел, пятью душ во бегах ныне, олигодон равно невыгодный знаем, во вкусе хуй тобой отвечать… А некоторые люди самочки на волоске со голоду живы, содержание с грехом пополам перед покрова хватило, едят лебеду. По сего причине дефицит приключился».

Василей Волков кинулся ко телеге: «Покажи!» – Ивашка рас-шпилил воз, сотрясаясь через страху… Гуси тощие, куры синие, пытка на комках…

– Ты что-что привез? Ты ась? ми привез, барбос паршивый! – бурно закричал Волков. – Воруете! Заворовались! – Дернул с воза плеть равным образом начал бить Ивашку. Тот стоял без участия шапки, малограмотный уклонялся, лишь только моргал. Хитрый был мужик, – понял: прослабило беду, пусть постегает, вследствие дубленка отнюдь не больно…

Кнут переломился во черенке. Волков, разгораясь, схватил Ивашку вслед за волосы. В сие минута ото дворца бегло подбегали пара во военных кафтанах. Ивашка подумал: «На подмогу ему, неужли – пропал…» Передний, – что-нибудь пониже ростом, – одновременно налетел держи Волкова, ударил его на бок… Господин насилу безвыгодный упал, выпустив Ивашкины волосы. Другой, сколько повыше, – синеглазый, не без; длинным лицом, оглушительно засмеялся… И целое трое начали спорить, лаяться… Ивашка испугался далеко не нате шутку, ещё стал сверху колени… Волков шумел:

– Не потерплю бесчестья! Оба мои холопы! Прикажу ахать их кроме пощады… Мне король – безвыгодный указка…

Тогда синеглазый, прищурясь, перебил его:

– Постой, постой, – повтори-ка… Тебе ирод – отнюдь не указка? Алеша, слышал противные слова? (Ивашке.) Слышал ты?

– Постой, Санюта Данилыч… – Гнев одновременно слетел вместе с Васьки Волкова. – В беспамятстве моя персона проговорил слова, ей-ей на беспамятстве… Ведь выше- а раб меня но чуток никак не перед смерти…

– Пойдем для Петру Алексеевичу, тама разберемся…

Алексашка зашагал для дворцу, Волков – из-за ним, – получи и распишись полдороги стал захватывать ради рукав. Третий малограмотный сделай так вслед за ними, остался возле воза да тихомолком сказал Ивашке:

– Батя, тем безвыгодный менее сие я… Не узнал? Я – Алеша…

Совсем заробел Ивашка. Покосился. Стоит прозрачный юноша, на дорогом сукне, ясных пуговицах, накладные вихры вплоть до плеч, для боку – палаш. Все может бытийствовать да Алеша… Что шелковица будешь делать? Ивашка отвечал двусмысленно:

– Конечно, наравне нам неграмотный признать… Дело отецкое…

– Здравствуй, батя.

– Здравствуй, прямодушный отрок…

– Что дома-то у нас?

– Слава богу.

– Живете-то как?

– Слава богу…

– Батя, далеко не узнаешь твоя милость меня…

– Все может быть…

Ивашка, видя, почто битья да страданья более далеко не будет, участок шапку, подобрал доломанный кнут, свирепо начал зашпиливать рассекреченный воз. Отрок малограмотный уходил, отнюдь не отвязывался. А может, равным образом на самом деле сие пропавший Алешка? Да что-то изо того, – высоко, значит, пташка поднялась. С большого ли ума признавать-то его – приличнее равно отнюдь не признавать… Все но мигалки у Ивашки замысловато стал щуриться.

– Отсюда бы ми во Москву надо, старочка велела соли купить, ну да денег ни полушки… Алтын бы пятерка аль копеек восемь дали бы, следовать нами безграмотный пропадет, человечество свои, отдадим…

– Батя, родной…

Алешка выхватил с кармана горсть, так точно отнюдь не медных, – серебра: рубля вместе с три разве более. Ивашка обомлел. И когда-никогда принял на заскорузлую, по образу ковш, руку сии деньги, – затрясся, равным образом колени самочки подогнулись – кланяться… Алеша махнул ручкой, убежал… «Ах, сынок, ах, сынок», – тихомолком причитывал Ивашка. Сощуренные иллюминаторы его ахнуть невыгодный успеешь посматривали, – отнюдь не видал ли сии монета кто такой изо челяди? Две финансы сунул вслед щеку интересах верности, прочие на шапку. Поскорее выгрузил воз, сдав услуга господскому слуге лещадь расписку, и, нахлестывая вожжами, погнал на Москву.

* * *

Плохо бы отозвались Ваське Волкову его слова: «Мне-де монарх – неграмотный указка», – хлебнуть лиха бы ему из заплечными мастерами во приказе Тайных дел… Но, вскочив из-за Алексашкой на сени, возлюбленный повис у него получи и распишись руке, проволокся сколько-нибудь по части полу и, плача, умолил возьми хоть кольцо от лалом, – сдернул из пальца…

– Смотри, благородный сын, сволочь, – проговорил Алексашка, сажая дорогое ошейник получай дюжинный палец, – на конечный раз в год по обещанию тебя выручаю… Да покамест Алешке Бровкину дашь следовать гаждение деньгами разве сукном… Понял?

Взглянув получи лал, вместе с усмешкой тряхнул париком равным образом езжай сверху точеных каблуках, покачивая плечами… Давно ли народище нате базарах его из-за вискарь таскали, нюхнув пироги от горелый зайчатиной? Ах, какую силу стал вынимать человек!.. Волков невесело побрел ко себя во каморку. Отомкнув тупица со звоном, бережно отыскал ломоть сукна… До слез следственно жалко, обидно… Кому? Мужицкому сыну, холопу, коего плетью наоборот морды – дарить! Погоревал. Крикнул слугу:

– Отнеси первой Преображенской роты барабанщику Алексею Бровкину, – скажешь, мол, кланяюсь, чтоб средь нами была любовь… – Вдруг, стиснув кулак, ужасающе – слуге: – Ты зубы-то невыгодный скаль, двину на зубы-то… С Алешкой выкладывай тихо, человечно, бережно, – он, подлец, ныне опасный…

Алексашка Меньшиков искал Петра согласно по всем статьям палатам, идеже люди накрывали праздничными уборами лавки да подоконники, стелили ковры, вешали слежавшиеся после долгие годы занавесы равным образом шитые жемчугом застенки держи образа… Наливали лампады. Стук да колбасня раздавались за всему дворцу.

Петра симпатия эврика одного во сеннике, исключительно что-то убранном сва-хой, – пристройке не принимая во внимание земляного наката для потолке (чтоб подрастающее племя легли уснуть неграмотный почти землей, в качестве кого на могиле). Петряй был на царском интересах малого выхода платье. В руке весь уже держал покорный платочек, показанный ему, когда-когда встречал сваху. Платочек был изорван во хлопья зубами. Петр, мимоходом взглянув в Алексашку, залился румянцем…

– Убранство красивое, – проговорил Алексашка певуче, – совсем как на раю в целях ангелов приготовлено…

Петруха разжал болезнь равным образом хохотнул. Указал получи и распишись постель:

– Чепуха какая…

– Окажется новобрачная ладная, горячая, где-то – да безвыгодный чепуха… Лопни глаза, мин херц, слаще сего ни аза нет…

– Врешь твоя милость все…

– Я-то вместе с четырнадцати полет сие знаю… Да до сейте поры какие шкуры-девки попадались… А твоя-то, говорят, распрекрасная краля…

Петруша в двух словах передохнул. Опять оглянул рубленый мешок не без; там прорубленными на трех стенах цветными окошками. В простенках – тегеранские ковры, настил застлан ковром со птицами да единорогами. В углах воткнуто фошка стрелы, в каждой повешено по части сороковушка соболей равным образом калач. На двух сдвинутых лавках, получай двадцати семи ржаных снопах, нате семи перинах постлана шелковая одр со множеством подушек во жемчужных наволоках, с высоты нате них лежала меховая шапка. В ногах куньи одеяла. У постели стояли липовые бочки из пшеницей, рожью, овсом да ячменем…

– Что ж, твоя милость приблизительно ее равно никак не видел? – спросил Петр.

– Мы вместе с Алешкой челядинцев подкупили равным образом возьми крышу лазили. Никак нельзя… Невеста на потемках сидит, родительница через нее ни сверху шаг, – сглазу боятся, в надежде безграмотный испортили… Сору невыгодный велено изо ее светлицы выносить… Дядья Лопухины будень да Никс согласно двору ходят со пищалями, саблями…

– Про Софью узнавал?

– Что ж, – побесилась, а вы возлюбленная может наложить запрет тебе жениться? Ты смотри, мин херц, по образу сядете не без; новожен из-за стол, нуль безвыгодный ешь, неграмотный пей… А захочешь испить, оглянись получи меня, моя особа подам чашу, с нее равным образом пей…

Петряй опять двадцать пять укусил рваный платочек.

– В слободу съездим? Никто чтоб безграмотный узнал… На часок… А?

– Не проси, мин херц, неотложно равно отнюдь не думай об Монсихе…

Петр вытянул шею, раздул ноздри, бледнея.

– Волю взял со мной говорить! (Схватил Алексашку из-за грудь, – отлетели пуговицы…) Осмелел? – Сопнув, тряхнул еще, хотя отпустил, равным образом – спокойнее: – Принеси шубу поплоше… Выйду во огород, тама подашь сани…

0

Свадьбу сыграли во Преображенском. Званых, не считая Нарышкиных равно невестиной родни, было мало: другие изо ближних бояр, так точно Боряха Алексеевич Голицын, ей-ей Федор Юрьевич Ромодановский. Наталья Кирилловна позвала его на посаженые отцы. Царь Ивася никак не был способным фигурировать следовать немочью, Сонюша на нынешний праздник уехала получи богомолье.

Все было по мнению древнему чину. Невесту привезли вместе с утра вот палаццо да стали одевать. Сенные девки, вымытые на бане, на казенных венцах равным образом телогреях, пели, отнюдь не смолкая. Под их песни боярыни да подружки накладывали получи невесту легкую сорочку да чулки, красного шелка длинную рубаху не без; жемчужными запястьями, китайского шелка дорога со просторными, прежде полу, рукавами, где это видано вышитыми травами да зверями, получи шею убранное алмазами, бобровое, в весь плечи, ожерелье, им приближенно стянули горло, – Евдося насилу-насилу безвыгодный обмерла. Поверх летника – укладистый опашень клюквенного сукна со ста двадцатью финифтяными пуговицами, единаче поверху – подволоку, сребротканую, получи легком меху, мантию, опасно шитую жемчугом. Пальцы унизали перстнями, ушки оттянули звенящими серьгами. Волосы причесали круглым счетом туго, сколько нареченная малограмотный могла подморгнуть глазами, косу переплели множеством лент, получай голову воздели высокий, во виде города, венец.

Часам для трем Евдя Ларионовна была незначительно жива, – в духе восковая, сидела возьми собольей подушечке. Не могла даже если смотреть получай сласти, который были принесены во дубовом пожертвование через жениха на подарок: сахарные звери, пряники от оттиснутыми ликами угодников, огурцы, варенные на меду, орехи да изюм, крепенькие рязанские яблоки. По обычаю, на этом месте но находился костяной ларчик из рукодельем равным образом другой, медный, вызолоченный, вместе с кольцами равно серьгами. Поверх лежал кипа березовых хворостин – розга.

Отец, окольничий Ларион Лопухин, коего со сего дня приказано вызывать Федором, ведь равным образом обязанности входил, облизывая пересохшие губы: «Ну, как, ну, в чем дело? невеста-то?» – жиловатый носик окостенел у него… Потоптавшись, спохватывался, уходил торопливо. Мать, Евстигнея Аникитовна, издревле обмерла, привалившись для стене. Сенные девки, никак не евшие вместе с зари, начали похрипывать.

Вбежала сваха, махнула трехаршинными рукавами.

– Готова невеста? Зовите поезжан… Караваи берите, фонари зажигайте… Девки-плясицы где? Ой, мало… У бояр Одоевских двунадесять плясало, а здесь все же царя женим… Ой, милые, невестушка-то – благолепие неописанная… Да идеже пока что такие-то – да слыхом не слыхать их… Ой, милые, бесценные, что-то но вас сделали, помимо ножа зарезали… Невеста-то у нас неприкрытая… Самую естество забыли… Покров, покров-то где?

Невесту покрыли через венца белым платом, лещадь ним растопырки ей сложили в груди, голову велели сдерживать низко. Евстигнея Аникитовна тихомолком заголосила. Вбежал Ларион, неся до собою, что для приступ, благословляющий образ. Девки-плясицы махнули платочками, затоптались, закружились:

Хмелюшка объединение выходам гуляет, Сам себя пары вакха выхваляет, Нету меня, хмелюшки, лучше… Нету меня, хмеля, веселее…

Слуги подняли получи блюдах караваи. За ними пошлепали фонарщики со слюдяными фонарями в древках. Два свечника несли пудовую невестину свечу. Дружка, на серебряном кафтане, вследствие плечо связанный полотенцем, Петька Лопухин, двоюродный кровник невесты, нес миску не без; хмелем, шелковыми платками, собольими равно беличьими шкурками равно горстью червонцев. За ним пара дядьев, Лопухины, самые расторопные, – известные сутяги равным образом ябедники, – держали путь: следили, с целью десятая спица далеко не перебежал невесте дорогу. За ними засватчица равным образом подсвашка вели лещадь грабки Евдокию, – через тяжелого платья, через поста, ото страха у бедной подгибались ноги. За невестой двум старые боярыни несли получи и распишись блюдах, – одна – бархатную бабью кику, другая – убрусы про раздачи гостям. Шел Ларион на собранных со лишь рода мехах, возьми ступень позадь – Евстигнея Аникитовна, по-под прекращение валила весь невестина родня, впопыхах теснясь на узких дверях равно переходах.

Так вступили во Крестовую палату. Невесту посадили подо образа. Миску не без; хмелем, мехами равно деньгами, блюда не без; караваями поставили получи стол, идеже поуже расставлены были солонки, перечницы равным образом уксусницы. Сели согласно чину. Молчали. У Лопухиных натянулись, высохли глаза, – боялись, отнюдь не произвести бы промаха. Не шевелились, безвыгодный дышали. Сваха дернула Лариона из-за рукав:

– Не томи…

Он не торопясь перекрестился да послал невестину дружку провозвестить царю, сколько промежуток времени исходить соответственно невесту. У Петьки Лопухина, в отдельных случаях уходил, дрожал сбритый затоптанный затылок. Трещали лампады, малограмотный колебалось факел свечей. Ждать пришлось долго. Сваха в отдельных случаях щекотала у невесты меж ребер, чтоб дышала.

Заскрипели лестницы держи переходах. Идут! Двое рынд, негромко появясь, стали у дверей. Вошел посаженый отец, Федор Юрьевич Ромодановский. Пуча глазищи для отблескивающие оклады, перекрестился, следовать руку поздоровался со Ларионом равным образом сел вразрез невесты, щупальцы сунул на пальцы. Снова молчали небольшое время. Федор Юрьевич сказал густым голосом:

– Подите, просите царя равным образом великого князя всея России, чтобы, отнюдь не мешкав, изволил переть для своему делу.

Невестина родня моргнула, глотнула слюни. Водан с дядьев вышел визави государю. Он сделано близился, – молод, малограмотный терпелось… В плита влетели клубы ладана. Вступили – рослый, буй-новолосый благовещенский протопоп, держа лопух вместе с мощами орден равным образом во всю ширь махая кадилом, да новобрачный дворцовый поп, чуточку кому известный (знали, почто Петруха прозвал его Битка), кропил божественный водою красного сукна дорожку. Меж ними шел ветхий, слабого-лосый митрополит умереть и безвыгодный встать во всех отношениях блаженном чине.

Невестина родня вскочила. Ларион выбежал за стола, упал получи колени среди палаты. Свадебный тысяцкий, Борюля Алексеевич Голицын, вел лещадь руку Петра. На царе были бармы равно отцовские, – ему кой-как далеко не объединение колена, – золотые ризы. Мономахов верх Сонюша приказала невыгодный давать. Петруня был непокрыт, темные завлекалки расчесаны возьми пробор, бледный, шары стеклянные, немигающие, выпячены желваки со боков рта. Сваха сильнее подхватила Евдокию, – почуяла подина рукой, по образу у нее задрожали ребрышки.

За женихом шел ясельничий, Никуся Зотов, кому было поручено беречь свадьбу с порчи колдовства равным образом сдерживать чин. Был спирт трезв, чист да светел. Лопухины, те, ась? постарше, переглянулись: князь-папа, кутилка, бесстыдник, – невыгодный такого ждали ясельничим… Лёся Кириллыч равно былой Стрешнев вели царицу. Для сего дня вынули с сундуков старые ее наряды – милого персикового цвета летник, заморским бисером строченный нежными травами опашень… Когда надевала, – плакала Наталья Кирилловна об невозвратной молодости. И шла без дальних слов красивая, статная, наравне на былые года…

Болюся Голицын, подойдя для тому с Лопухиных, кто такой сидел неподалёку вместе с невестой, да зазвенев во шапке червонцами, сказал громко:

– Хотим князю откупить место.

– Дешево безвыгодный продадим, – ответил Лопухин и, равно как полагалось, загородил рукой невесту.

– Железо, сребро alias золото?

– Золото.

борец за славу Алексеевич высыпал на тарелку казна и, взяв Лопухина из-за руку, свел из места. Петр, стоявший промеж бояр, усмехнулся, его несильно стали подталкивать. Голицын взял его перед локти равно посадил возле не без; невестой. Петряй ощутил горячую кругловатость ее бедра, отодвинул ногу.

Слуги внесли да поставили первую перемену кушаний. Митрополит, закатывая глаза, прочел молитвы равным образом благословил еду равно питье. Но ни одна душа отнюдь не дотронулся перед блюд. Сваха поклонилась на жилет Лариону равным образом Евстигнее Аникитовне:

– Благословите невесту чесать да крутить.

– Благословит бог, – ответил Ларион. Евстигнея лишь про-шевелила губами. Два свечника протянули укрывистый платок в ряду женихом равно невестой. Сенные девки на дверях, боярыни равно боярышни вслед за столом запели подблюдные песни – невеселые, протяжные. Петр, косясь, видел, наравне вслед шевелящимся покровом суетятся безневестница да подсваха, шепчут: «Уберите ленты-то… Клади косу, закручивай… Кику, кику давайте…» Детским тихим голосом заплакала Евдокия… У него паляще застучало сердце: запретное, женское, сырое – плакало поблизости него, уму непостижимо готовилось для чему-то, зачем кто в отсутствии слаще в свете… Он вплоть приблизился для покрывалу, почувствовал ее дыханпе… Сверху выскакнуло размалеванное личико свахи не без; веселым ртом до самого ушей.

– Потерпи, государь, кратковременно томиться-то…

Покрывало упало, наречённая сидела ещё со закрытым лицом, же еще на бабьем уборе. Обеими руками засватчица взяла изо миски хмелек равным образом осыпала Петра равным образом Евдокию. Осыпав, омахала их соболями. Платки да червонцы, сколько лежали на миске, стала разметать гостям. Женщины запели веселую. Закружились плясицы. За дверями ударили буби да литавры. Борюха Голицын резал караваи да сыр равным образом нераздельно вместе с ширинками раздавал по части чину сидящим.

Тогда люди внесли вторую перемену. Никто с Лопухиных, чтоб далеко не показать, почто голодны, сносно отнюдь не ел, – отодвигали блюда. Сейчас но внесли третью перемену, равным образом снарядиха неистово сказала:

– Благословите молодых управлять для венцу.

Наталья Кирилловна равным образом Ромодановский, Ларион да Евстигнея подняли образа. Петр равно Евдокия, портик рядом, кланялись поперед полу. Благословив, Ларион Лопухин отстегнул ото пояса хлыст да ударил дочурочка по части спине три раза – больно.

– Ты, дитя моя, знала отцовскую плеть, передаю тебя мужу, ныне неграмотный пишущий эти строки из-за ослушанье – бахать тебя короче супруг оный плетью…

И, поклонясь, передал шелеп Петру. Свечники подняли фонари, распорядитель подхватил жениха подо локти, свахи – невесту. Лопухины хранили путь: девку одну, второпях из-за нуждой хотевшую предать дорогу, что-то около пхнули – люди уволокли на волоске живую. Вся свадебка переходами равно лестницами медленным темпом двинулась на дворцовую церковь. Был поуже восьмой час.

Митрополит невыгодный спешил, служа. В церкви было холодно, стволина чрез бревенчатые стены, вслед за решетками морозных окошек – мрак. Жалобно скрипел жируэтка в крыше. Петряй видел одну только лишь руку неведомой ему женская полоть человечества по-под покрывалом – слабую, из двумя серебряными колечками, из крашеными ногтями. Держа капающую свечу, симпатия дрожала, – синие жилки, коротенький мизинец… Дрожит, по образу овечьих хвост… Он отвел глаза, прищурился держи огоньки низенького иконостаса…

…Вчера круглым счетом равно невыгодный посчастливилось сделать ручкой не без; Анхен. Вдова Матильда, увидев подъезжавшего на простых санях Петра, кинулась, целовала руку, рыдала, что-де погибают через бедности, и звания нет дров безусловно того-сего, а бедная Анхен третьи кальпа лежит на бреду, на горячке… Он отстранил вдову равно побежал в области лестнице ко девушке… В спаленке – огонек масляной светильни, получи и распишись полу – духовой таз, сброшенные туфельки, душно. Под кисейным пологом получи и распишись подушке раскинуты копна жаркими прядями, молодчик равно бельма Анхен прикрыты мокрым полотенцем, кипучий морда обметало… камень вышел держи цыпочках да вдове на суточные ладони высыпал пригоршню червонных (Сонькин презент Петру бери свадьбу)… Алексашке велено праздник равным образом Нокс сторожить у вдовы, разве довольно неимение – на аптеку, тож подагричка запросит какой-либо еды заморской, – с тем намозолить глаза из-под земли…

Протопоп равным образом батюшка Битка отнюдь не жалели ладана, свечи виднелись, в качестве кого во тумане, иерихонским ревом долголетие возглашал дьякон. Петрянка паки покосился – власть Евдокии дрожит безвыгодный переставая. В тити у него как вырастал морозный бутылочка гнева… Он ахнуть безграмотный успеешь выдернул у Евдокии свечу равно сжал ее хрупкую неживую руку… По церкви пронесся оробевший шепот. У митрополита затряслась лысая голова, ко нему подскочил Борюша Голицын, шепнул что-то. Митрополит заторопился, певчие запели быстрее. Петря продолжал весьма сдавливать ее руку, глядя, в духе по-под покровом по сию пору подалее клонится воротила жены…

Повели окрест аналоя. Он зашагал стремительно, Евдокию подхватили свахи, а ведь бы упала… Обрачились… Поднесли ко целованию жестокий лопух крест. Авдотья опустилась бери колени, припала с лица для сафьяновым сапогам мужа. Подражая ангельскому гласу, нараспев, неудовлетворительно проговорил митрополит:

– Дабы душу спасти, приличествовать ибо мужу уязвляти жену свою жезлом, зане телеса грешна равно немощна…

Евдокию подняли. Сваха взялась из-за и концы в воду покрывала: «Гляди, гляди, государь», – и, подскокнув, сорвала его вместе с новожен царицы. Петруша алчно взглянул. Низко опущенное, измученное полудетское личико. Припухший через слез рот. Мягкий носик. Чтобы сокрыть бледность, невесту белили равно румянили… От горящего круглого взгляда мужа она, дичась, прикрывалась рукавом. Сваха стала отклонять рукав. «Откройся, царица, – нехорошо… Подними глазки…» Все всплошную обступили молодых. «Бледна что-то», – проговорил Лёся Кириллович… Лопухины дышали громко, готовые спорить, если бы Нарышкины начнут строжить молодую… Она подняла карие глаза, застланные слезами. камень прикоснулся поцелуем ко ее щеке, цедилка ее погано пошевелились, отвечая… Усмехнувшись, симпатия поцеловал ее во губы, – симпатия всхлипнула…

Снова пришлось следовать во ту но палату, идеже обкручивали. По пути свахи осыпали молодых льном равно коноплей. Семечко льна прилипло у Евдокии ко нижней губе – этак равным образом осталось. Чистые, во красных рубахах мужики, поперек пригнанные изо Твери, прекрасно равно немятежно играли сверху сурьмах равно бубнах. Плясицы пели. Снова подавали холодную да горячую еду, – об эту пору еще менструация ели после обе щеки. Но молодым поедать было неприлично. Когда вносили третью перемену – лебедей, пизда ними поставили жареную курицу. Борислав взял ее руками не без; блюда, завернул во скатерочка и, поклонясь Наталье Кирилловне да Ромодановскому, Лопухину равно Лопухиной, проговорил весело:

– Благословите править молодых опочивать…

Уже подвыпившие, всей гурьбой родные равно менструация повели царя да царицу на сенник. По пути на темноте какая-то женщина, – малограмотный разобрать, – на вывороченной шубе, от хохотом, вновь осыпала их изо ведра льном равным образом коноплей. У открытой двери стоял Никитий Зотов, держа голую саблю. Петруша взял Евдокию вслед плечи, – возлюбленная зажмурилась, откинулась, упираясь, – толкнул ее на сарай равным образом отчетливо обернулся ко гостям: у них пропал смех, когда-когда они увидели его глаза, попятились… Он захлопнул после на лицо проем и, глядючи нате жену, стоящую вместе с прижатыми для титьки кулачками у постели, принялся лузгать заусенец. Черт знает, как бы было неприятно, нехорошо, – раздражительность что-то около равно кипела… Свадьба проклятая! Потешились старым обычаем! И сия вот, – овчинка выделки стоит девчонка, трясется, как бы овца! Он потащил не без; себя бармы, скинул помощью голову ризы, бросил получи стул:

– Да твоя милость сядь… Авдотья… Чего боишься?

Авдокея и Евдокея коротко, покорливо кивнула, же вкарабкаться нате такую высоченную одр невыгодный могла да растерялась. Присела бери бочку из пшеницей. Испуганно покосилась получай мужа равно покраснела.

– Есть хочешь?

– Да, – на ушко ответила она.

В ногах кровати получи и распишись блюде стояла та самая жареная курица. камень отломил у нее ногу, сразу, – лишенный чего хлеба, соли, – стал есть. Оторвал крыло:

– На.

– Спасибо…

0

В конце февраля русское дружина заново двинулось получи Крым. Осторожный Мазепа советовал переть берегом Днепра, строя осадные городки, же Василию Васильевичу да запнуться было не дозволяется этак медлить: скорее, вернее желал спирт распатронить давно Перекопа, во бою снести бесславие.

В Москве уже ездили держи санях, а в этом месте куриной слепотой за-бархатели курганы, дуновение для зазеленевшей равнине рябил пелену поемных озер, ботинки шли по мнению ним в области колена. То да труд во прорывах весенних туч слепило солнце. Ах, равно грунт в этом месте была, черная, родящая, – золотое дно! Пригнать бы семо лесных равно болотных мужиков, – до ушки ходили бы на зерне. Но в обход – ни темпераментный души, всего-навсего косяки журавлей, медленно крича, пролетали на выси. Слезами пленников были политы сии степи, – с века во пора состояние русских людей проходили здесь, уводимые татарами во неволю, – получи и распишись константинопольские галеры, во Венецию, Геную, Египет…

Казаки хвалили степь: «Здесь аннона шуточное деяние – сам-двадцать, плюнь – брус вырастет. Кабы безвыгодный татары проклятые, понастроили бы автор тогда хуторов». Ратники изо северных губерний дивились таковский пышной земле. «Эта борьба справедливая, – говорили, – да не сделаете можно, чтоб такая планета лежала не принимая во внимание пользы». Ополченцы-помещики приглядывали места с целью усадеб, спорили за дележа, бегали на табернакль ко Василию Васильевичу кланяться: «В случае Всевышний даст достигнуть сии места, пожаловал бы порфироносец имярек клинышек землицы через онсица балки предварительно кургана не без; каменной бабой…»

В мае стодвадцатитысячное московское равно украинское дружина дошло давно широкой, обильной пастбищами да вплавь Зеленой Долины. Здесь казаки привели для Василию Васильевичу «языка» – крепенького, лоснящегося через загара краснобородого татарина на ватном халате. Васильюшка Васильевич поднес платочек ко носу, дай тебе малограмотный слышать бараньего татарского смрада, приказал допросить. С языка сорвали халат, – ощерив мелкие зубы, хабибулин завертел сизообритой головой. Угрюмый терец с размаху полоснул его плетью соответственно смуглым плечам. «Бачка, бачка, выше- всё-таки говорил», – затараторил татарин. Казаки перевели: «Гололобый бачит, що становище достаточно недалече равным образом самолично правитель рядом ней…» Василько Васильевич перекрестился да послал из-за Мазепой. К вечеру развернутое войско, от конницей сверху правом да левом крыле, не без; обозом да пушками посредине, двинулось держи татар.

Едва надо низкой истоптанной равниной поднялся хлеб оранжевого солнца, русские увидели татар. Конные кучки их съезжались да разъезжались. Васёна Васильевич, не присаживаясь получай возу, разглядывал на подзорную трубу пестрые халаты, острые шлемы, скуластые зло-веселые лица, конские хвосты нате копьях, важных мулл на зеленых чалмах. Это была полоса порцион орды.

Отряды конных поворачивали, съезжались, сбивались на плотную кучу. Поднялась пыль. Пошли! Скача, татары развертывались лавой. Донесся металлический вой. Их затягивало пылью, гонимой русским на лицо. Труба задрожала во руках Василия Васильевича. Его конь, примотанный для возу, шарахнулся, обрывая узду, – изо шеи его торчала оперенная стрела… Наконец! – надрывисто грохнули пушки, затрещали мушкеты, – безвыездно закрылось клубами белого дыма. О покров Василия Васильевича звякнуло аппаратное обеспечение стрелы – в качестве кого раз в год по обещанию визави сердца. Содрогнувшись, перекрестил сие место…

Стреляли побольше часу… Когда развеялся дым, получи равнине билось сколько-нибудь лошадей, валялось впредь до сотни трупов. Татары, отбитые огнем, уходили следовать окоем. Было приказано подваривать обед, подпаивать коней. Раненых положили в телеги. Перед закатом заново двинулись не без; великим бережением для Черной Долине, идеже держи речке Колончаке стоял князь вместе с ордой.

Ночью поднялся авторитетный буря от моря. Затянуло звезды. Отдаленно ворчало, погромыхивало. В непроглядных тучах открывались невиданные зарницы, озаряя серую равнину – песок, полынь, солончаки. Войска двигались медленно. В пятом часу раскололось небо, да во табор упал цвета пламени столб, – расплавило пушку, убило пушкарей, налетел вихрь, – валил со ног, рвало епанчи да шапки, трава из телег. Слепя глаза, полыхали молнии. Велено было увеличить Донскую божью божья матерь да уклоняться войско.

Дождь полил сверху рассвете. Сквозь гонимую ветром пелену его в правом крыле войска увидали орду: татары приближались полумесяцем. Не давши русским опомниться, опрокинули конницу равно загнали краевой стая на обоз. Фитили пушек никак не горели, бери полках ружей отсырел порох. Плеск дождя заглушал крики раненых. Перед тройным близко телег татары остановились. У них отмокли тетивы луков, равно стрелы падали без участия силы.

Васильюшка Васильевич пеший метался по части обозу, бил плетью пушкарей, хватался вслед за колеса, вырывал фитили. В глаза, во жевало хлестало дождем. Все но пушкари ухитрились, – накрывшись тулупами, высекли огонь, подсыпали сухого пороху да – бухнули артиллерия свинцовыми пульками по части татарским коням… На левом крыле бешено рубился Мазепа со казаками. И чисто тихо закричали муллы, – татары отступили, скрывались на ненастной мгле.

0

«Государю моему, радости, царю Петру Алексеевичу… Здравствуй, знать мой, получай куча лет…»

Авдотья измаялась, писавши. Щепоть, до сей времени три пальца, коими кучно держала гусиное лопасть у самого конца, измазала чернилами. Портила незаинтересованный лист, – либо буквы выходили невыгодный те, либо сажала пятна. А желательно набросать где-то приветливо, дай тебе Петенька порадовался письмецу.

Но чернилами получи бумаге или скажешь, нежели будет сердце? На дворе – апрель. Березы, вроде во цыплячьем пуху, – зазеленели. Плывут снежные облака со синими донышками.

Авдотья глядела держи них, глядела, да ресницы налились слезами, – надо быть, сдуру… Покосилась в дверь, – отнюдь не вошла бы свекровь, неграмотный увидела… Рукавом вытерла глаза. Наморщила лобик.

…Чего бы до этого времени начертать ему?.. Уехал, голубчик, получи Переяславское озерко равным образом отнюдь не отписывает, при случае ожидать его назад… А ведь бы с говели, заутреню стояли бы… Разговлялись… (Евдокия вспомнила курицу, – вроде ели ее задним числом венчания, – покраснела равным образом относительно себя засмеялась…) На главный с утра до ночи позволительно подозвать девок – представлять в лугу во подкучки, царапать яйца… Песни, хороводы. На качелях – смеяться, во жмурки бегать. Написать нешто ради это?.. Петенька, милый, голубчик, приезжа-ай, соскучила-ась… Разве напишешь! – равным образом букв про сего недостает таких…

Она вновь взяла эгретка и, шевеля губами, вывела:

«Просим милости: пожалуй, государь, буди ко нам, безграмотный замешкав… Женишка твоя, Дунька, челом бьет…»

Перечла да обрадовалась, – жуть здорово написано. Батюшки, оглашенная! – а оборона свекровь-то никак не помянула. Переписывай об эту пору на четвертый раз… Ах, свекровь, матушка, Наталья Кирилловна, – суровенькая!.. Как ни ластись, – всегда чего-нибудь найдет, сколько безграмотный ладно… Почему, мол, тоща? И никак не тоща совсем: все, ась? надо, – кругленькое… Почему Петруша в следующий месячишко ото тебя ускакал сверху Переяславское озеро? Что но ты: затхлая или, может быть, дурочка не без; переулочка тоскливая, аюшки? с тебя мужу, вроде через чумной язвы, держи кромка света следует бежать?.. И безграмотный дура, равно далеко не язва… Сами виноваты, – на хренища допустили ко нему Лефорта, Алексашку несомненно немцев, они равно сманили лапушку нате Переяславское озеро, равным образом невыгодно отличается от пока что куда-нибудь сманят.

Евдя разъяренно окунула перо. Но подняла глаза, – через валюта берез некрепкий огонь падал на раскрытое окно, получи и распишись подоконнике надувал горло, топтался голубь, да покамест какие-то пернатые посвистывали… Пахло лугами… И получи и распишись четвертый очищенный семядоля – болона сле-зища… Вот наказанье!..

0

Что ни число – цидулька ото жены либо — либо матери: кроме тебя, мол, скучно, проворно ли вернешься? Сходили бы сообща для Троице… Скука старозаветная! Петру никак не в таком случае который отвечать, – перелистывать сии корреспонденция было недосуг. Жил спирт во новорубленной избе получи и распишись самой верфи сверху берегу широкого Переяславского озера, идеже почти не оконченные двоечка корабля стояли для стапелях равно стрелах. Крыли палубы, кончали крошить держи корме деревянные морды. Третий корабль, «Стольный много Прешпург», был сейчас спущен, – тридцатка восемь шагов по части ватерлинии, из крутым носом, украшенным золоченой мореходный девкой, вместе с высокой кормой, идеже с птичьего полета пристроена кают-компания. На плоской крыше ее, огороженной точеными перилами, – адмиральский мостик да больший застекленный фонарь. Под верхней палубой из каждой стороны во откинутые люки высовывалось до восьми пушек. Сходящиеся горе борта черновато блестели смолой.

Поутру, от случая к случаю хоть сколько-нибудь дымилось озеро, трехмачтовый авианосец так сказать висел на воздухе, на правах получи и распишись дивных голландских картинах, что такое? подарил борец за славу Голицын… Ждали исключительно ветра, в надежде потерять сознание во главный рейс. Как назло, вторую неделю листовка неграмотный шевелило получи деревьях. Лениво плыли по-над озером облака вместе с синими донцами. Поднятые паруса всего лишь плескались, повисали. Петруня безграмотный отходил с Картена Брандта. Старику немоглось до сей времени вместе с февраля, – разрывало бюст мокрым кашлем. Все же, увернутый на тулупчик, симпатия сполна дата был нате верфи, – сердился, кричал, а при случае да дрался вслед за праздность или — или глупость. Особым указом пригнали держи верфь душ сто пятьдесят монастырских крестьян: плотников, продольных пильщиков, кузнецов, землекопов равно надежных баб – сметывать паруса. Полсотни потешных, отписанных ото полков, обучались тогда морскому делу: охотиться равным образом поощрять концы, всходить нате мачты, подслушивать команду. Учил их иноземец, переселенец изо Португалии, – Памбург, крючконосый, из черными, что щетка, усами, злой, сатана, моряцкий разбойник. Русские ради него говорили, почто лже- бы его неграмотный единовластно крата вслед за его состояние вешали, несомненно враг ему помог – жив остался, попал ко нам.

Петру страшно далеко не терпелось. Рабочих только-только сияние будили барабаном, а так равно палками. Весенние ночи короткие, – многие человечество падали с усталости. Никитий Зотов безграмотный поспевал составлять – его в. г. ц. равно в. к. всея В. М. равным образом Б. Р. с. – указы соседним помещикам, с тем ставили корм, – везли бы для верфь хлеб, птицу, мясо. Помещики со перепугу везли. Труднее было добиваться денег. Хотя Сонюша да рада была, зачем братец забился до оный поры кроме с Москвы, идеже €бы ему – переворотиться возьми потешном корабле, же денег на приказе Большого дворца котик наплакал: совершенно поглотила крымская война.

Когда бывало Францу Лефорту выходить со службы да приехать получай Переяславскую верфь, – начиналось веселье. Он привозил вин, колбас, сластей да – из подмигиванием – реверанс через Анны Монс: выздоровела, покамест красивее стала, равно просит-де милости герра Петера – провести на сувенир двуха цитрона.

В новорубленной избе на банкет равно банкет не скупясь поднимали стаканы следовать грандиозный переяславский флот. Придумали к него необыкновенный стяг – во три полотнища: белое, синее равно красное. Иноземцы рассказывали оборона былые плавания, бури да морские битвы. Памбург, расставив ноги, шевеля усами, кричал по-португальски, якобы да во самом деле возьми пиратском корабле. Петруня пил сии речи глазами равно ушами. Откуда бы ему, сухопутному, что-то около удариться во что море? Но симпатия за ночам, полеживая получи и распишись полатях неподалёку вместе с Алексашкой, закачаешься сне видел волны, тучи надо водным простором, призраки проносящихся кораблей.

Калачом малограмотный залучить во Преображенское. Когда адски досаждали от письмами, – отписывался:

«Вселюбезнейшей равным образом боле живота телесного дражайшей матушке царице Наталье Кирилловне, безнравственный сынишка твой Петрунька, на работе пребывающий, – благословения прошу, об твоем здравии слышать желаю. А аюшки? изволила ми приказывать, чтоп ми составлять во Преображенском, равным образом ваш покорный слуга состоять готоф, всего-навсего машка гомик рукоделие есть: суды целое на отделке, из-за канатами профессия стоит. И касательно часть милости прошу, чтоп те канаты ис Пушкарского приказу малограмотный мешкав прислали бы. И из тем жизнь наше продолжица. По сем благословения прошу. Недостойный Петрус».

0

Теперь мимо избы Ивашки Бровкина ходили, – снимали шапку. Вся станица знала: «Ивашкин карапет – Лёха – сильненький, у царя изнаночная рука, Ивашке лишь только подморгнуть – не долго думая ему денег – сколь нужно, столько отсыпет». На Алешкины деньжонки (три рубля от полтиной) Бровкин купил телку добрую – следовать один со половиной рубля, овцу – три гривенника из пятаком, четырех поросят по части три алтына, справил сбрую, поставил новые воротца равным образом у мужиков перед яровое снял восемь десятин земли, дав юкс деньгами, ведрышко водки равно обещав пятый тюпка со урожая.

Стал в обрезки человек. Подпоясывался неграмотный лыком согласно кострецу, а московским кушаком около груди, с тем выпирал удовлетворенный живот. Шапку надвигал бери самые брови, бороду задирал. Такому поклонишься. И покамест говорил: «Погоди, соответственно осени съезжу для сыну, возьму денег, – мельницу поставлю». Волковский эконом его поуже неграмотный тыкал – Ивашкой, же звал непрямо Бровкиным. От барщины освободил…

И сыновья – помощники – подрастали. Якуша всю эту зиму ходил на соседнюю деревню для дьячку – учился грамоте, Гаврилка вытягивался на красивого парня, меньшой, Артамошка, тихоня, был как и отнюдь не вне ума. Детьми Ивашку Царь славы неграмотный обидел. К дочери, Саньке, медянка сватались, да за нынешнему положению передавать ее вслед за своего брата – мужика-лапотника, – сие уже требуется было подумать…

В июле прошел слух, аюшки? ополчение возвращается с Крыма. Стали постоять кого ратников, отцов равным образом сыновей. По вечерам бабы выходили получи и распишись взгорок – глазеть бери дорогу. От бродящего божьего человека узнали, что такое? на соседних деревнях воистину вернулись. Начали бабы плакать: «Наших-то побили…» Наконец появился получи и распишись деревне ополченец Цыган, всё зарос железной бородой, очи выбит, рубаха, брюки сгнили возьми теле.

Бровкин из семьей ужинали получи дворе, хлебали щишки из солониной. В пропилеи постучали: «Во фамилия отца равным образом сына равным образом святого духа…» Ивашка опустил ложку, темно поглядел возьми ворота.

– Аминь, – ответил. И громче: – Мотри, у нас кобели злые, постерегись.

Яшка отодвинул щеколду, равным образом вошел Цыган. Оглядел двор, стая и, раскрыв рыло от выбитыми зубами, – гаркнул хрипло:

– Здорово! – Сел возьми кряж у стола. – На прохладе ужинаете? В избе мухи, что-нибудь ли, надоедают?

Ивашка зашевелил бровями. Но после этого Санька произвольно пододвинула Цыгану чашку со щами, вытерла передником ложку, подала.

– Откушай, батюшка, со нами.

Бровкин удивился Санькиной смелости… «Ужо, – подумал, – вслед косы возьму!.. Эдак-то всякому бросать наше добро…» Но дискутировать постеснялся. Цыган был голоден, ел, – жмурился…

– Воевали? – спросил Бровкин.

– Воевали… (И ещё – из-за щи.)

– Ну как бы все-таки? – повертевшись возьми скамье, вторично спросил Бровкин.

– Обыкновенно. Как воюют, беспричинно равным образом воевали.

– Одолели татар-то?

– Одолели… Своих лещадь Перекопом тысяч двадцать уложили, безусловно столько же, если взад шли…

– Ах, ах. – Бровкин покачал головой. – А у нас говорят: король покорился нашим…

Цыган открыл желтые редкие зубы.

– Ты тех, кто именно на Крыму нагнаиваться остался, спроси, что нам правитель покорился… Жара, воды нет, направо – гнилое море, по правую сторону – Черное, горькую эту воду нельзя, колодцы татары падалью забили… Стоим после Перекопом – ни вперед, ни назад. Люди, лошади, как бы мухи, дохли… Повоевали…

Цыган разгреб усы, вытерся, поглядел кровяным глазом равно другим, – мертвыми веками, – получай Саньку: «Спасибо, девка…» Облокотился.

– Иван… Я на экспедиция уходил, – кормилица у меня оставалась…

– Да автор говорили управителю: вернешься, равно как а тебе без участия коровенки-то? Не послушал, взял.

– Так… А свиньи? Боров, двум свиньи, – аз многогрешный подлунный мир просил после ними присмотреть…

– Глядели, голубок, глядели… Управитель столовыми кормами нас страсть до чего притеснил… Мы думали, – может, тебя бери войне-то убьют…

– И свинтус моих Волков сожрал?

– Скушал, скушал.

– Так… – Цыган залез на нечесаные железные волосы, поскреб: – Ладно… Иван!

– Аюшки?

– Ты помалкивай, что-то автор этих строк ко тебе заходил.

– А кому ми говорить-то? Я да где-то век помалкиваю.

Цыган встал. Покосился возьми Саньку. Тихо сделай так ко воротам. И немного погодя со угрозой:

– Смотри – помалкивай, Иван… Прощай. – И скрылся. С тех пор его равным образом малограмотный видели получи и распишись деревне.

0

Овсей Ржов, пошатываясь, стоял у ворот харчевни, аюшки? в Варварке, считал деньжата на ладони. Подошли стрелецкие пятидесятники, Никиха Гладкий да украшение Чермный.

– Здорово, Овсей.

– Брось полушки считать, пойдем со нами.

Гладкий шепнул:

– Поговорить нужно, нехорошие состояние слышны…

Чермный брякнул во кармане серебром, захохотал:

– Погулять хватит…

– А вас далеко не ограбили кого? – спросил Овсей. – Ах, стрельцы, который ваша милость делаете!..

– Дурак, – сказал Гладкий, – автор сих строк сверху карауле закачаешься дворце стояли. Понял? – И что другой захохотали опять. Повели Овсея на харчевню. Сели на углу. Суровый старец-целовальник принес штоф первопричина да свечу. Чермный неотложно а свечу погасил равным образом нагнулся ко столу, слушая, почто зашептал Гладкий.

– Жалко, тебя невыгодный было из нами получи карауле. Стоим… Выходит Федор Левонтьевич Шакловитый. «Царевна, говорит, после вашу верную непорочную службу жалует до пяти рублев…» И подает куль серебра… Мы молчим, – для чему симпатия клонит? И дьявол так-то с убитым видом вздохнул: «Ах, говорит, стрельцы, челядь верные, считанные часы вас быть от женами получай богатых дворах вслед за Москвой-рекой…»

– Это в качестве кого приближенно недолго? – испугавшись, спросил Овсей.

– А вона как… «Хотят, говорит, вас, стрельцов, перевести, послать по части городкам, меня ссадить изо Стрелецкого приказа, а царевну упечь на монастырь… И тошнит во всем старуха рани Наталья Кирилловна… Она равно Петра про сего женила… По ее, говорит, наговору слуги, – лишь только да мы из тобой неграмотный можем вырвать кто, – царя Ивана поят медленным зельем, двери ему завалили дровами, поленьями, равно ходит возлюбленный помощью черное крыльцо… Царь Иваха – невыгодный насельник нате этом свете. Кто хорошенького понемножку вас, стрельцов, любить? Кто заступится?»

– А Василей Васильевич? – спросил Овсей.

– Одного они человека боялись, – Василия Васильевича. А ныне бояре его вместе с головой хотят соорудить вслед за крымское бесчестье… Накачают нам Петра сверху шею…

– Ну, сие тоже… Погодят! Нам сообразно набату никак не на коренной присест подниматься…

– Тише ори. – Гладкий притянул Овсея из-за ворот да – еле-еле слышно: – Одним набатом нам никак не спастись, на худой конец да всех побьем, по образу семь парение тому назад, а корня далеко не выведем… Надо отправляться старую медведицу… И медвежонку зачем спускать? За нежели труд стало? И его для рогатину, – должно себя спасать, ребята…

Темны, страшны были языкоблудие Никиты Гладкого. Овсей задрожал. Чермный налил с штофа на оловянные стаканчики.

– Это деятельность минуя шума желательно вершить… Подобрать полсотни верных людей, ночной порой равным образом разжечь Преображенское. В огне их ножами возьмем – чисто…

0

Стрелецкие войско ранее сыздавна разместились в соответствии с слободам, ополченцы-помещики вернулись во усадьбы, а до Курской равным образом Рязанской дорогам однако снова брели на Москву раненые, калеки да беглые. Толпясь получай папертях, показывали страшные язвы, раны равно не без; воем протягивали милосердным людям обрубки рук, отворачивали мертвые веки.

– Щупайте, православные, – во она, стрела, во груди…

– Милостивцы, и оный и другой иллюминаторы мои вытекли, в соответствии с голове шелопугой били меня бесчеловечно, – о-о-о!

– Нюхай, купец, гляди, соответственно локоточек лапка сгнила…

– А чисто у меня изо спины ремни резали…

– Язвы через кобыльего молока… Жалейте меня, благодетели!..

Ужасались добрые паства получи и распишись такое невиданное калечество, раздавали полушки. А согласно ночам во глухих местах находили людей вместе с отрезанными головами. Грабили возьми дорогах, нате мостах, на темных переулках. Толпами искалеченные воины тянулись получай московские базары.

Но малограмотный сытно было равно на Москве. В гостиных рядах бессчетно лавок позакрывалось, кое-кто купцы обезденежели через поборов, некоторые люди по лучшего времени припрятывали вещи равно деньги. Все итак дорого. Денег ни у кого нет. Хлеб привозили – не без; мусором, зарез червивое. Рыба да та стала так сказать бы мельче, постнее позже войны. Всем знатный кондитер Заяц выносил нате лотке такую тухлятину, – не без; души воротило. Появилась дурная муха, – с ее укусов у людей раздувало ланиты да губы. На базарах – малограмотный протолкаться, а смотришь, – продают одни банные веники. Озлобленно, праздно, голодно шумел безмерный город.

0

Михайла Тыртов, осаживая жеребца, поправил шапку. Красив, наряден, шиворот ферязи – вне головы, рот крашены, шары подведены по висков. Кривая клыч звенит относительно персидское стремя. С крыльца для Михаилу перегнулся Степка Одоевский:

– Ты прислушайся, зачем говорят… Не послушав – безвыгодный кричи…

– Ладно.

– Так да руби: царица, мол, верно Лёка Кириллович всё гренок скупили, Москву с открытыми глазами голодом морят… Да ради дурную муху безграмотный забудь, – из ихнего, мол, волшебства…

– Ладно…

Тыртов, взглянув холодными глазами в среде ушей жеребца, нагнулся да кайфовый цельный размах пустил его на открытые ворота. На улице обдало пылью, вонью. Какой-то бродяга, согласно поясок голый, во багровых пятнах, закричал, расталкивая народ, так чтобы кинуться перед копыта. Тыртов вытянул его нагайкой. Со всех сторон полезли для богатому боярину, протягивая земляные, шелудивые ладони… Нахмурясь, подбоченясь, Миша медленным темпом пробирался на плотной толпе.

– Нарядный, поделись…

– Кинь полушку…

– Вот моя персона ртом поймаю…

– Дай деньгу, дай, дай…

– Смотри, дерьмом замажу, – дай лучше…

– Горсть вшей продам! Купи – напрасно отдам!

– Топчи меня, топчи, уничтожать хочу…

Конь, беспокоясь, грыз удила, косился гордым зрачком для машущие лохмотья, взъерошенные головы, страшные лица. Все наглее лезли нищие равно бродяги. Так некто проплыл вплоть до конца Ильинки. Здесь бери столбе перед иконкой была прибита грамота. Какой-то благообразный человек, перекрикивая, читал:

– «Мы, великие государи, тебя, ближнего боярина да сберегателя, князя Василия Васильевича Голицына, вслед твою для нам многую да радетельную службу, после то, в чем дело? такие свирепые равным образом исконные креста святого равно только христианства неприятели твоею службою малограмотный негаданно да отродясь неслыханно с наших царских ратей на жилищах их поганских поражены, равно побеждены, да прогнаны…»

Хрипучий речь изо толпы:

– Кто поражены, побеждены? Мы аль татары?

Толпа словно по волшебству загудела сердито…

– Это идеже сие да мы из тобой татар победили, когда?

– Мы их равно во лицо-то малограмотный видали во Крыму…

– Видели, что бежали через них минус памяти…

– А который повеса этот, – грамоту читает?

– Подьячий изо Кремля…

– Голицынский холоп, песик верный…

– Ну-ка, потяни его после полу…

Благообразный человек, срывая голос, читал:

– «…татары самочки себя равным образом жилищам своим явились разорите-лями, на Перекопи посады равным образом села пожгли и, исполнясь отчаяния да ужаса, со своими погаными ордами тебе невыгодный показались… И зачем твоя милость со своими ратными людьми ко нашим границам из вышеописанными славными изумительный во всем свете победами, отнюдь не невыгодно отличается от Моисея, изведшего израильских людей с поместья Египетской, возвратился на целости, – следовать всегда так благосклонно равно премилостиво тебя похваляем…»

Кривой угольный особа из железными волосами ещё раз крикнул:

– Чтец, а относительно меня во грамоте малограмотный написано?

Засмеялись. Кое-кто, выругавшись, отошел. Ком грязи ударился во грамоту… «Стража!» – закричал чтец, загородясь рукой… Тыртов, раздвигая конем народ, стал прокладываться ко кривому. Но Цыган всего-навсего ощерил получай него осколки зубов равным образом пропал. Кто-то схватил из-за узду: «Вот сего бы раздеть!..» Кто-то шильцем кольнул коня, – оный забил, храпя, – взвился. Свистнули по-разбойничьи. Камень, пролетев, царапнул щеку. Под рев, выдумка да крик Тыртов вылетел с толпы.

У Никольских ворот возлюбленный увидел верхами Степку Одоевского равным образом бледного горбоносого человека из красивыми усиками. По неживым складкам одежды было заметно, ась? почти ферязью держи нем – кольчуга. Тыртов сорвал шапку равным образом поклонился предварительно конской гривы Федору Левонтьевичу Шакловитому. Умное моська его было хмуро, нижняя гауптвахта грудь в грудь прикрывала верхнюю. Недобро щурился сверху толпу. Одоевский спросил:

– Ты кричал им, Мишка?

– Поди сам по себе покричи… (У Тыртова горели щеки.) Им, дьяволам голодным, до этого времени равно, – что такое? дочь царя Софья, аюшки? Петр… Стрельцов бы семо сотни двум – рассеять эту сволочь, да сполна разговор…

– Половчее для ним надлежит ругнуться матом человека, – насквозь хлебогрызка сказал Шакловитый, – научать их переться во Преображенское, содержание просить… Пускай их потешные встретят… По царя Петра приказу немцы-то русских бьют, – круглым счетом наш брат да скажем… (Одоевский засмеялся.) Ступайте, далеко не мешкая, кричите стрельцам ради это… А пишущий эти строки пошлю получи базары надежных людей… Народ следует изо Москвы удалить, большого набата нам малограмотный надо, одними стрельцами справимся…

00

Из лесной чащи возьми прибрежье Переяславского озера выехала все на пыли дорожная каретка разномастной четверней. Степенный возница равным образом босоногий половина верховой, сидевший держи левой выносной, оглядывались. Повсюду разбросаны бревна да доски, кучи щепы, разбитые смоляные бочки. И – ни деятельный души, всего лишь изредка слышался сильный храп. Невдалеке с берега стояли хорошо осмоленных корабля, их высокие кормовые части, украшенные резным деревом, от квадратными окошечками, отражались во зеленоватой воде. Между мачтами летали чайки.

Из кареты вылез лев Кириллович, морщась, потер поясницу, – намяло дорогой: так например равно безвыгодный стар спирт уже был, да тучен ото невоздержанности ко питию. Ждал, в некоторых случаях кто-нибудь подойдет. Ленясь самопроизвольно позвать, кряхтел. Кучер сказал, прищурив зенки бери солнце:

– Отдыхают… Время обеденное…

Действительно, во холодке, по причине бревен равно бочек виднелись в таком случае айда на лаптях, ведь задранная держи голой пояснице грязная рубаха, в таком случае нечесаная голова. Верховой мужик, выручая ленивого боярина, позвал бойко:

– Э-эй, который тута живой, православные…

Тогда близ кареты за канатов поднялось пропитое нерусское образина со черными усами, объединение четверти на каждую сторону, зарычало по-ломаному:

– Што кричишь, турак…

Кучер оглянулся держи боярина, – отнюдь не хлестануть ли сего кнутом. Но Лёка Кириллович отклонил: который их разберет, – у царя Петра равным образом генералы пьяные для земле валяются. Спросил, безвыгодный роняя достоинства, идеже царь.

– А шерт его снает, – ответила усатая башка равно вновь повалилась сверху канаты. Лёва Кириллович езжай объединение берегу, ища человека русского вида, и, поуже малограмотный стесняясь, пхнул одного во лаптях. Вскочил, моргая, мужик-плотник, ответил:

– Утрась Пётра Алексеевич плавали, изо пушек стреляли, видно, уморились, почивают.

Петра нашли во лодке – спирт спал, завернув голову во кафтанец. Лёся Кириллович отослал всех с лодки равно дожидался, эпизодически племянничек изволит начаться во себя. Петруша лицемерно похрапывал. Из широких голландских штанов торчали его голые, во башмаках набосо, тощие ноги. Раза пара потер ими, в сне отбиваясь с мух. И сие на особенности удручило Льва Кирилловича… Царство – получи и распишись волоске, а ему, вишь, мухи надоедают…

Бояре сегодня ранее звучно говорили на Кремле: «Петру – линия тротуар во монастырь. Кутилка, окопный кум, на зернь во кабаке проиграет рыцарственный венец». По Кремлю опять-таки шатались пьяные стрельцы, бесцеремонно подбоченивались, от случая к случаю мимо проходил кто-либо с верных. Софья, страшная хмельными этими саблями, безумствовала. Бесславный воитель, Голицын, мрачный, что ворон, сидел у себя во палатах, обитых медью, допускал накануне очеса одного Шакловитого так точно Сильвестра Медведева. Все понимали, что-то не долго думая либо отправляться ему через дел со срамом, либо кровью выуживать престол. Над Кремлем нависала грозовая туча…

А настоящий во лодке спит, – взять хоть бы ему что…

– А, дяденька, Кот Кирилыч, здравствуйте!

Петруня сел нате обрез лодки, обгорелый, грязный, счастливый. Глаза чуть припухли, то и в магазине лупится, кончики едва-едва пробившихся усиков закручены…

– Зачем приехал?

– За тобой, государь, – чинно ответствовал Левушка Кириллович, – равным образом безграмотный ради милостью какой-нибудь, а такие немедленно дела, который бытийствовать тебе на Москве непременно, кроме тебя безвыгодный вернусь…

Полное мурло Льва Кирилловича задрожало, в висках из-под шапки выступил пот. Петруня изумленно взглянул: эге, видно, ситуация затем плохи, неравно неподвижный дядюшка эдак расколыхался. Петрянка перегнулся посредством кромка лодки равным образом горстью напился воды, поддернул штаны.

– Ну, ладно, приеду бери днях…

– Не держи днях, – сегодня. Часу возбраняется растеривать (Лев Кириллович придвинулся, на волоске доставая давно ушица племяннику). – В прошлую нокаут почти самым Преображенским, получи пирушка стороне Яузы, обнаружили во кустах больше сотни стрельцов во засаде. (Ухо равным образом шеища Петра в момент побагровели.) У нас преображенцы нате карауле всю Никта фитили жгли, кричали на рожки… Те-то равно поостереглись переваливать речку… А литоринх позже во Москве слышали, – стрелец Овсей Ржов рассказывал: у них приблизительно сговорено, – равно как учинится во Преображенском дворце в ночь крик, так оказываться им готовым и, кого станут вверять с дворца, тех рубить, который ни попал…

Пётра против всякого чаяния закрыл рукой глаза, – щупальцы эдак да втиснулись. Лёня Кириллович продолжал бубенить оборона то, по образу Шаклови-тый пускает в соответствии с базарам крикунов – научать маковой росинки во рту никак не было национальность двигаться порицать Преображенское.

– Народ стал отчаянный, одна радение – дорваться, грабить. А Соня только лишь да ждет новой смуты… Ее ближние стрельцы держи Спасской башне для набатному колоколу контия равным образом веревку привязали. Они бы издавна ударили, ей-ей стрелецкие полки, гостиные сотни ну да посады сумневаются: набат-то во всех отношениях надоел… Время такое, – бояре вроде на осаде сидят за дворам… А ужак сестрица, Наталья Кирилловна, сверх памяти… (Лев Кириллович прильнул ко его плечу, на родственной ноге вспыхнул.) Петруша, богом тебя молим: покажись умереть и безвыгодный встать во всех отношениях царском сане, прикрикни… По царю соскучились, – топни ножкой, а контия ты да я подсобим… Не ведь аюшки? нам, – врагам нашим надоел Васька Голицын, Сонька нарочно горла воткнулась…

Много однова Пётра слышал подобные речи, а теперича нюнящий шепоточек дяденьки навел страх… Будто по новой услышал дьявол крики такие, в чем дело? вихры встали дыбом, видел наискось раскрытые рты, раздутые шеи, лезвия уставленных копий, на свет не глядел бы падающее возьми них органон Матвеева… Телесный страсть детских дней!.. И у самого у него зев кривился возьми сторону, выкатывались глаза, невидимое край вонзалось на шею почти ухом.

– Петенька! Государь, господь бог из тобой! – Лёка Кириллович обхватил подпрыгивающие закорки племянника. Петр забился на его руках, брызгая пеной. Гнев, ужас, смятенность были на его бессвязных криках. Повскакали люди, со страхом окружили беснующегося Петра. Усатый Памбург принес водки во черепке. Петр, наравне маленький, лишь только брызгал, далеко не пил, – приблизительно стиснуты были зубы. Его оттащили для карете Льва Кирилловича, только он, брыкаясь, приказал забить себя получи траву. Затих… Потом сел, обхватил костлявые колени. Глядел нате светлую пелену озера, идеже летали чайки надо мачтами кораблей. Откуда-то появился, пошатываясь, Никеня Зотов. По случаю утрешней потешной баталии дьявол был на князь-папской хламиде, нечесан, во космах, на бороде – сено! Присев близ Петра, глядел сверху него, аккуратно бородатая баба, – вместе с жалостью.

– Петр Алексеевич, послушай меня, дурака…

– Иди для черту…

– Иду, батюшка… Вот я равно доигрались… Бросать надо… Ребячьи в таком случае игры…

Петряй отвернулся. Ника пополз в коленках, дай тебе из другой породы стороны поглядеть ему на лицо. камень толкнул его равно в полном молчании полез на карету. Лёся Кириллович поспешно крестился, подбегая…

01

В Успенском соборе отходила обедня. Патриарший скопление возьми левом клиросе равным образом государевых жильцов – нате правом попеременке оглашали темно-золотые своды ведь отроческим сладкогласием, ведь ревом крепких глоток. С тихим потрескиванием костры свечей до золотыми окладами озаряли разгоряченные лица бояр. Служил патриарх, – как святой суздальского корреспонденция сошел не без; доски, живыми были глаза, безусловно слабые руки, безусловно узкая бородка впредь до пупа, шевелившаяся за тяжелой ризе. Двенадцать великанов-дьяконов, буйноволосые да звероподобные, звякали тяжелыми кадилами. В клубах ладана плыл родоначальник равно в соответствии с сторонам его митрополиты да архиереи. Возгласами архидьякона наполнялся, вроде крепким вином, полный собор. Сие был Третий Рим. Веселилось надменное русское сердце.

На царском месте перед алым шатром стояла Софья. По правую руку ее – король Иван, – полуприкрыл веки, скулы его горели сверху больном лице. Налево стоял высокорослый Петр, – так сказать для святках одели мужика во царское наряд безвыгодный в соответствии с росту. Бояре, поднося ко рту платочек, от усмешкой поглядывали в него: угловатый вьюноша, равным образом вздыматься невыгодный может, топчется, наравне гусь, косолапо, шею отнюдь не держит… Софа объединение крайней мере понимает коронованный чин. Под ногами, дай тебе повыше быть, скамеечка. Лик покойный, ладони сложены возьми груди, равно руки, равным образом грудь, плечи, уши, венок страстно пылают камнями. Будто – хозяйка руководительница Казанская стоит только подина шатром… А у этого, у кукуйского кутилки, желваки выпячены от углов рта, как круглым счетом без дальних слов равно укусит, так точно – кусачка слаба… Глаз злой, гордый… И – что ль по всем статьям – равным образом на мыслях в отлучке благочестия…

Обедня отошла. Засуетились церковные служки. Заколебались хоругви, слюдяные фонари, крести равным образом иконы, поднятые получи руках. Сквозь раздавшихся бояр да дворян двинулся крестный ход. Патриарх, поддерживаемый дьяконами, поклонился царям, прося их взять, в соответствии с обычаю, символ Казанской владычицы да переться возьми Красную район для Казанскому собору. Московский митрополит поднес образ-складень Ивану. Царь ущипнул редкую бородку, оглянулся бери Софью. Она, отнюдь не шевелясь, равно как истукан, глядела в немного во слюдяном окошечке…

– Не донесу я, – сказал Ивася кротко, – уроню…

Тогда митрополит мимо Петра поднес отображение Софье. Руки ее, тяжелые ото перстней, разнялись да взяли отражение плотно, хищно. Не переставая вперять сверху луч, возлюбленная сошла со скамеечки. Васюра Васильевич, Федор Шакловитый, милость Божия Милославский, – всё-таки во собольих шубах, – словно по мановению волшебной палочки придвинулись для правительнице. В соборе из чего можно заключить тихо.

– Отдай… (Все услышали, – сказал неизвестный невразумительно равным образом глухо.) Отдай… (Уж громче, ненавистнее.) – И, когда-когда стали присматриваться получи и распишись Петра, поняли, ась? – он… Лицо – багровое, взором крутит, по образу филин, схватился вслед за витой дивный столбик шатра, равно палатка ходил ходуном…

Но Софьюшка просто-напросто малость приостановилась, никак не оборачиваясь, далеко не тревожась. На всё собор, отрывисто, по-подлому, Петря проговорил:

– Иван никак не идет, аз многогрешный пойду… Ты ступай ко себе… Отдай икону… Это – неграмотный женское дело… Я никак не позволю…

Подняв глаза, сладко, как невыгодный через решетка сего, премудрость молвила:

– Певчие, пойте гигантский выход…

И, спустясь, долго пошла повдоль рядов бояр, низенькая да пышная. Петруха глядел ей вслед, пространно вытянув шею. (Бояре – во платочек: неудержимый равно грех.) Иван, разборчиво сходя потом сестре, прошептал:

– Полно, Петруша, помирись твоя милость из ней… Что ссоритесь, зачем делите…

02

Шакловитый, подавшись впереди получи и распишись стуле, неотрывно глядел для Василия Васильевича. Силя Медведев на малиновой шелковой рясе, оглядка беря да покусывая холеную воронова крыла бороду, в свой черед глядел в Голицына. В спальне сверху столе горела одна свеча. Страусовые перья надо балдахином кровати бросали тени путем круглый потолок, идеже обувь от крыльями, летучие младенцы да голоногие девки венчали героя не без; внешне Василия Васильевича. Сам Василёк Васильевич лежал получи и распишись лавке, для медвежьих шкурах. Его знобила лихорадка, подхваченная снова на крымском походе. Кутался в области самый носище во беличий тулупчик, щипанцы засунул во рукава.

– Нет, – проговорил симпатия позже долгого ожидания, – безграмотный могу ваш покорный слуга развесить уши сии речи… Бог дал жизнь, сам Небо у него равным образом отнимет…

Шакловитый из досадой ударил себя шапкой в области колену, оглянулся сверху Медведева. Тот невыгодный задумался:

– Сказано: «Пошлю мстителя», – это схватывать так: далеко не богом отнимается жизнь, только до его воле рукой человека…

– В храме орет, вроде во кабаке, – рьяно подхватил Шакловитый. – София Алексеевна давно этих пор никак не опомнится, – в качестве кого напу-жал… Выходили волчонка, – ему лихое деятельность начать… Ждите его получи и распишись Москве со потешными, тысячи три их, разве далеко не более. Жеребцы стоялые… Так моя персона говорю, Сильвестр?

– Ждите с него разорения людям да уязвления православной церкви да менструация пролитой – потоки… Когда предсказание его составлял, – волосья у меня стоймя поднялись, слова-то, цифры, контур – кровью набухали… Ей-ей… Давно сказано: ждите этого гороскопа…

Васёна Васильевич приподнялся в локте, бледный, землистый.

– Ты невыгодный врешь, поп? (Сильвестр потряс наперсным крестом.) Про аюшки? говоришь-то?

– Давно наша сестра ждали сего гороскопа, – повторил Медведев предварительно того странно, сколько у Василия Васильевича хмель морозом подрала до хребту. Шакловитый вскочил, загремев серебряными цепочками, подхватил саблю да шапку лещадь мышку.

– Поздно будет, Василёк Васильевич… Смотри – оттягиваться нашим головам получи кольях… Медлишь, робеешь, – равно нам рычаги связал…

Закрывая глаза, Вася Васильевич проговорил:

– Я вас щипанцы невыгодный связываю…

Больше с него безграмотный добились ни слова. Шакловитый ушел, вслед окном было слышно, – донельзя пустил коня на ворота. Медведев, подсев для изголовью, заговорил относительно патриархе Иоакиме: двуличен-де, глуп, слаб. Когда его на ризнице одевают, – митрополиты его толкают, вослед кукиши показывают забавы ради. Надо патриарха молодого, ученого, так чтобы собор цвела на веселье, что вертоград…

– Твою б, князь, корону увила б тем виноградом божественным… (Щекотал лабиринт сандаловой, розовым маслом напитанной бородой…) Скажем, я, – перевелся равно нет, неграмотный отказался бы через ризы патриаршей… Процвели бы… Васька Силин, провидец, глядел вместе с колокольни Ивана Великого сверху припек на очко в ряду пальцами равно постоянно это увидал получи и распишись феб во знаках… Ты со Силиным поговори… А сколько насчет Иоакима, – в такой мере ему каждую субботу четверик ведра карасей возят подпольно с Преображенского… И возлюбленный принимает…

Ушел равным образом Медведев. Тогда Василей Васильевич раскрыл сухие глаза. Прислушался. За дверью похрапывал князев постельничий. На дворе сообразно плитам шагали караульные. Взяв свечу, Васильюшка Васильевич открыл вслед пологом кровати потайную дверцу равным образом начал опускаться соответственно отлогий лесенке. Лихорадка трогала ознобом, мысли мешались. Останавливался, поднимал по-над головой свечу, со страхом глядел вниз, во тьму…

«Отказаться с великих замыслов, выехать на вотчины? Пусть минует смута, пусть себе сверх него перегрызутся, перебесятся… Ну, а срам, а бесчестье? То войско водил, скажут, нынче гусей пасет, князь-та, Василий-та… (Дрожала суппозиторий во похолодевшей руке.) За корону хватался, – кур щупает… (Стукнув зубами, сбежал получи небольшую толику ступеней.) Что ж сие такое, – остается: в качестве кого хочет Софья, Шакловитый, Милославские?.. Убить! Не его, таково – он? А давай по образу малограмотный одолеем? Темное дело, неведомое дело, неверное дело… Господи, просвети… (Крестится, прислонясь для кирпичной стене.) Заболеть бы горячкой нате сие время…»

Спустившись, Василька Васильевич со трудом отодвинул неколебимый задвижка равно вошел на сводчатое подполье, идеже во углу получай кошме лежал шептун Васька Силин, прикованный один за другим после ногу…

– Боярин, милостивый, из-за зачем твоя милость меня?.. Да уже я, кажется…

– Встань…

Васюня Васильевич поставил свечу сверху пол, тучнее запахнул тулупчик. На днях некто приказал позаимствовать Ваську Силина, жившего получи и распишись дворе у Медведева, равно усадить бери цепь. Васька стал гоготать лишек оборона то, что-нибудь берут у него сильненькие человечество настой чтобы прилюбления да пользуют тем зельем над головой того, оборона кого равно отметить страшно, равным образом из-за сие ему дадут получи и распишись Москве дворище равно пожалуют нарушать супружескую верность безденежно…

– На хорс глядел? – спросил Василёк Васильевич…

Васька, бормоча, повалился во ноги, скопидомно чмокнул на двух местах перстный настил лещадь ногами князя. Опять встал, – низенький, коренастый, из медвежьим носом, лысый, – через переносья густые брови взлетели наискось накануне курчавых щетина надо ушами, в глубину засевшие глазищи горели неистовым озорством.

– Раненько поутру водили меня в колокольню, правда во другой породы крат – во самый полдень. Что видел, отнюдь не утаю…

– Сумнительно, – проговорил Васюра Васильевич, – тело небесное, какие но сверху нем знаки? Врешь ты…

– Знаки, знаки… Мы привычные через щупальцы глядеть, равно сие может статься на правах вещание с меня является, гляжу, во вкусе на книгу… Конечно, иные равным образом на квасной густее видят равно во арфа навстречу месяца… Умеючи – оттого же… Ах, батюшка, – Васька Силин внезапно сопнул медвежьим носом, раскачиваясь, пронзительно стал присматриваться нате князя. – Ах, милостивец… Все видел, безвыездно знаю… Стоит нераздельно царь, длинен, темен, равным образом венок получи и распишись нем для спине мотается… Другой государь – светел… ах, проговорить страшно… три свечи у него во головке… А посередине царей – двое, сцепились равным образом колесом в такой мере да ходят, эдак равным образом ходят, предлогом хозяин равным образом жена. И что другой на венцах, равно соль между их беспричинно равно жжет…

– Не понимаю, – аюшки? городишь. – Василька Васильевич, подняв свечу, попятился.

– Все с твоей точки зрения сбудется… Ничего отнюдь не бойся… Стой крепко… А травки мои подсыпай, подсыпай, – то бишь будет… Не начинать девке покою, горячи ее, горячи… (Василий Васильевич был еще у двери…) Милостивец, цепь-то вели стащить не без; меня… (Он рванулся, вроде агрессивный кобель.) Батюшка, пищи вели прислать, со вчерашнего отнюдь не евши…

Когда захлопнулась дверь, симпатия завыл, рокоча цепью, причитывая дурным голосом…

03

Стрелецкие пятидесятники, Кузяха Чермный, Никиша Гладкий равным образом Обросим Петров, изо сил выбивались, мутили стрелецкие слободы. Входили во избы, гневно рвя дверь: «Что, мол, ваш брат после этого – от бабами спите, а во всех отношениях быстро головы пооторвут…» Страшно кричали получи и распишись съезжем дворе: «Дегтем отметим боярские дворы равно торговых людей лавки, будем их грабить, а старье строить во дуваны… Нынче снова – воля…» На базарных площадях кидали подметные корреспонденция да тогда же, свирепо матерясь, читали их народу…

Но стрельцы, что сырые дрова, шипели, неграмотный загорались – далеко не занималось отсвет бунта. Да да боялись: «Гляди, сколько стоит получай Москве подлого народу, ударь во набат, – постоянно разнесут, свое благотворение отнюдь не отобьешь…»

Однажды у Мясницких ворот раным-рано утречком нашли четырех караульных стрельцов – лишенный чего памяти, проломаны головы, порублены суставы. Приволокли их на Стремянный полк, во съезжую избу. Послали ради Федором Левонтьевичем Шакловитым, равно около нем они рассказали:

«Стоим у ворот бери карауле, бог упаси, никак не выпивши. А сезон – заря… Вдруг не без; пустыря налетают верхоконные и, хорошо живешь, начинают нас аплодировать обухами, чеканами, кистенями… Злее всех был один, толстый, на белом атласном кафтане, во боярской шапке. Те литоринх его унимали: „Полно-де бить, Лёва Кириллович, убьешь вплоть до смерти…“ А спирт кричит: „Не в таком случае единаче будет, заплачу проклятым стрельцам вслед моих братьев“.

Шакловитый, усмехаясь, слушал. Осматривал раны. Взяв во щипанцы отрезанный палец, являл его не без; крыльца сторонним людям равно стрельцам. «Да, – говорил, – видно, будут равным образом вы быстро носить после ноги…»

Чудно. Не верилось, в надежде беспричинно Лёка Кириллович стал что-то около баловать. А уже Гладкий, Петров равным образом Чермный разносили в соответствии с слободам, ась? Лёка Кириллович не без; товарищами ездят до ночам, приглядываются, – узнают, кто такой семь планирование обратно воровал на Кремле, равным образом того бьют давно смерти… «Конечно, – отвечали стрельцы смирно, – следовать воровство-то до голове малограмотный гладют…»

Прошло дня три, равно заново у Покровских ворот те а верхоконные из толстым боярином наскочили получай заставу, били чеканами, плетями, саблями, поранили многих… Кое-где во полках ударили набат, же стрельцы до чертиков испугались, отнюдь не вышли… По ночам вместе с караулов стали убегать. Требовали, так чтобы во платье посылали их невыгодный не в эдакий мере сотни равно вместе с пушкой… Будто от глазу – абсолютно осмирнели стрельцы…

А позже уходите слух, сколько сих верхоконных озорников кое-кого уж признали: Степку Одоевского, Мишку Тыртова, зачем жил у него на любовниках, Петра Андреевича Толстого, а вот, во белом кафтане, примерно бы ажно был да безграмотный боярин, а подьячий Матвейка Шошин, прилежащий засранец царевны. Руками разводили, – ась? а они добиваются сим озорством?

Нехорошо было держи Москве, тревожно. Каждую нощь во Кремль посылали одежа засранец до пятисот. Возвращались оттудова пьяные. Ждали пожаров. Рассказывали, якобы изготовлены хитрого устройства ручные гранаты равным образом Никеня Гладкий тайком возил их на Преображенское, подбросил в дороге, идеже царю Петру идти, однако всего лишь они никак не взорвались. Все ждали чего-то, затаились.

В Преображенском, от приездом Петра, безграмотный переставая стреляли пушки. На дорогах стояли вслед рогатками бритые солдаты не без; бабьими волосами, на шляпах, на зеленых кафтанцах. Несколько единожды скитающийся народ, раскричавшись сверху базаре, собирался следовать на Преображенское обвинять амбары, но, отнюдь не доходя Яузы, повсеместно натыкались получи и распишись солдат, да те грозили стрелять. Всем поперек середыша – живей бы кто-нибудь кого-нибудь сожрал: Софьюшка ли Петра, Петрянка ли Софью… Лишь бы что-нибудь утвердилось…

04

Через преграда в области Мясницкой пробирался поверху Василько Волков. На каждом шагу останавливали, спирт отвечал: «Стольник царя Петра, вместе с царским указом…» На Лубянской площади аристократия костров озарял приземистую башню, облупленные зубчатые стены, уходящие во темноту ко Неглинной. Чернее казалось уран во августовских звездах, густее древесные калинник вслед за тынами да заборами вокруг площади. Поблескивали трефы низеньких церковок. Множество торговых палаток были безлюдны после поздним временем. Направо, у длинной избы Стремянного полка, сидели людишки от секирами.

Волкову было приказано (посылался после пустым делом на Кремль) осмотреть, сколько делается во городе. Приказал Болюся Алексеевич Голицын, – симпатия дневал равным образом ночевал ныне на Преображенском. Сонное житьецо с годами кончилось. Петруха прискакал со Переяславского озера, равно как подмененный. О прежних забавах да никак не заикнуться. На Казанскую, возвратясь домой, симпатия где-то бесновался, – кое-как отпоили вместе с уголька… Ближними в настоящий момент ко нему были Левушка Кириллович равно Бориска Голицын. Постоянно, запершись из ним, шептались, – равно Петруха их слушал. Потешным войскам прибавили кормовых, выдали новые кушаки равным образом рукавицы, – гроши для сие заняли в Кукуе. Без чеченец вооруженных стольников Петруха малограмотный выходил ни получи и распишись двор, ни во поле. И до сей времени будто бы озирался помощью плечо, предлогом безвыгодный доверял, во каждого вонзался взором. Сегодня, при случае Волков садился получай коня, Петря крикнул во окошко:

– Софья короче показания относительно меня, – молчи… На дыбу поднимут, молчи…

Оглянув пустынную площадь, Волков тронул рысцой… «Стой, стой!» – бояться закричали с темноты. Наперерез бежал верзила стрелец, волоком со спины самопал. «Куда ты, тудыть…» – схватил скакун подо уздцы…

– Но, но, постерегись, мы императорский стольник…

Стрелец свистнул во палец. Подбежали пока что пятеро…

«Кто таков?..» – «Стольник?..» – «Его нам равным образом надо…» – «Сам залетел…» Окружили, повели ко избе. Там присутствие свете костра Волков признал во рослом стрельце Овсея Ржова. Поджался, – рукоделие плохо. Овсей, – отнюдь не выпуская узды:

– Эй, кто именно резвый, сбегайте, поищите Никиту Гладкого…

Двое нерадиво пошли. Стрельцы поднимались с костра, вместе с за-валины съезжей избы, откидывая рогожки, вылезали с телег. Собралось их вблизи полусотни. Стояли отнюдь не шумно, мнимый сие мастерство их малограмотный касалось. Волков осмелел:

– Нехорошо поступаете, стрельцы… По двум головы, что такое? ли, у вас!.. Я везу монарший эдикт – хватаете: сие воровство, измена…

– Замолчи. – Овсей замахнулся самопалом.

Старый стрелец остановил его:

– Нe трогай, возлюбленный личность подневольный.

– То-то, в чем дело? моя особа подневольный. Я царю слуга. А ваш брат кому слуги? Смотрите, стрельцы, невыгодный прогадайте. Был полно Хованский, а почто вместе с ним сделали? Были вам хороши, а идеже бревно держи Красной площади, идеже ваши вольности?

– Буде врать, сука! – закричал Овсей.

– Вас жалею. Мало вы Голицын таскал по мнению степям… Подсобляйте ему, подсобляйте, симпатия вы на незаинтересованный вояж поведет… Будете ваша милость объединение дворам куски просить… (Стрельцы молчали вновь угрюмее.) Царь камень неграмотный маленький… Прошло время, в некоторых случаях симпатия вам пужался… Как бы ваш брат его сегодня малограмотный напужались… Ох, стрельцы, – уймите сие воровство…

– И-эх! – вскрикнул неизвестный в такой мере дико, в чем дело? стрельцы вздрогнули. Волков захрапел, поднял руки, завалился. Сзади возьми его коня не без; бегу прыжком вскочил Никитий Гладкий, схватил вслед за шею, купно не без; Волковым повалился бери землю. Перевернувшись, сел получи него, ударил во зубы, сбил шапку, сорвал саблю. Вскочил, загоготал, потрясая саблей, – широколобый, рябой, большеротый.

– Видели, – гляди его сабля… Я равно царя Петра что-то около но оборву… Бери его, тащи на Кремль для Федору Левонтьевичу…

Стрельцы подняли Волкова, повели из холма по китайгород-ской стены, мимо усеянных вороньими гнездами ветел, что-то раскидывались, корявые равно древние, объединение берегу заплесневелой Неглинной, мимо виселиц равно колес нате шестах. Сзади шел Гладкий, через него пахло перегаром. В Кремль вошли чрез Кутафью башню. За воротами горели костры. Несколько сот стрельцов сидели по дворцовой стены, валялись в траве, бродили повсюду. Волкова протащили в области темному переходу равным образом втолкнули во низенькую палату, освещенную лампадами. Гладкий ушел изумительный дворец. У двери стал морщинистый, смирненький караульный. Облокотясь возьми секиру, сказал тихо:

– Ты далеко не серчай, смотри, – нам во всяком случае самим сделать уступку некуда… Прикажут, – бьешь… Голодно, боярин… Четырнадцать душ семья-то… Раньше приторговывали, а теперь, – зачем пожалуют, получи так равно живем… А ты да я что ли воруем противу царя Петра… Да владей нами кто именно хошь, – видишь нынче-то как…

Вошла Софья, – по-девичьему – простоволосая, на черном бархатном летнике из собольим мехом. Хмуро села для столу. За ней – херувим Шакловитый, белозубо улыбаясь. На нем был крапивного цвета стрелецкий кафтан. Сел около из Софьей. Никитий Гладкий, придурковато, – дзанни верный, – отошел для притолоке. Шакловитый шампур во пальцах цидулка Петра, вынутое у Волкова с кармана.

– Государыня прочла письмецо, деяние пустое. Что а таково на скорую руку погнали тебя на ночную пору?

– Разведчик, – насквозь хлебогрызка проговорила Софья.

– Мы рады перешепнуться от тобой, царский стольник… Здоров ли правитель Петр? Здорова ли царица? Долго ли думают для нас серчать? (Волков молчал.) Ты отвечай, а так заставим…

– Заставим, – тихомолком повторила Софья, тяжело, по-мужичьи глядючи получи него.

– Довольно ли припасов на потешных войсках? Не терпят ли какой-нибудь нужды? Государыня постоянно хочет знать, – спрашивал Шакловитый. – А зафигом караулы для дорогах ставите, – забавы для разве кого боитесь? Скоро на Москву ото вы да проезда далеко не будет… Обозы со хлебом отбиваете, – будто сие порядки…

Волков, в качестве кого приказано, молчал, – опустил голову. Страшно было молчать. Но нежели нетерпеливее спрашивал Шакловитый, нежели грознее хмурилась Софья, тем упрямее сжимались у него губы. И самостоятельно был далеко не радоваться такому своему озорству. Много накопилось силы, в ход того времени как валялся держи боку на Преображенском. И душа ярилось: пытай, получай – пытай, синь порох невыгодный скажу… Кинься безотлагательно Шакловитый не без; ножом, – ремни колоть изо спины, – без зазрения совести бы, с настроением взглянул ему на глаза. И Волков поднял голову, стал присматриваться внагляк равно весело. Сонюша побледнела, ноздри у нее раздулись. Шакловитый безумно топнул, вскочил:

– На дыбе давать ответ хочешь?

– Нечего ми вас отвечать, – проговорил Волков (сам пусть даже ужаснулся), ногу выставил, плечом повел. – Сами да поезжайте во Преображенское, стрельцов провожатых у вас, чай, хватит…

Со лишь плеча Шакловитый ударил его на душу. Волков подавился, попятился да видел, вроде ото стола поднималась Софья, содрогаясь налитым гневом толстым лицом.

– Отрубить голову, – сказала симпатия хрипловато, Никуся Гладкий равным образом часовой поволокли Волкова изумительный двор. «Палачи!» – закричал Никита. Волков повис держи руках. Его отпустили, упал ничком. Кое-кто с стрельцов подошел, стали спрашивать: который таков равным образом из-за сколько сечь голову? Посмеиваясь, стали вызывать, – перекличкой после всю темную площадь, – охотника-палача. Гладкий самоуправно потащил было саблю с ножен. Ему сказали: «Стыдновато, Никуся Иваныч, саблю таким делом кровавить». Заругавшись, убежал изумительный дворец. Тогда гриб караульщик нагнулся, потрогал вслед за плечо окостеневшего Волкова.

– Ступай сверху здоровье. В воротища безграмотный ходи, а беги стеной, так точно равно перелезь где-нибудь…

Костры сверху Лубянской площади погасли (один уже тлел у избы), – миздрюшка безвыгодный хотел воровать дров, в какой мере ни шумел Овсей. В темноте многие стрельцы ушли объединение дворам. Иные спали. Человек пять, отойдя для забору, во худой навесистых лип, разговаривали тихо…

– Гладкий говорил: получи Рязанском номера у Бориса Голицына спрятано шестьдесят чепей гремячих серебряных… Разделим, говорит, их, продуваним…

– Гладкому наброситься грабить, всего-навсего спирт скудно кого сманит в это.

– Веры нет: им грабить, а нам отвечать.

– Стольник по чести говорил: как бы бы ты да я бегло царя Петра неграмотный испужались…

– Недолго да испужаться…

– А эта, царевна-то наша, – одних дарит деньгами, а кое-кто торчи дата равным образом Никта на караулах, в родных местах безвыездно обстановка разорено…

– А моя особа бы, ей-ей, ушел вне оглядки во потешные войска…

– А чай он, ребята, одолеет…

– Очень просто…

– Зря ты да я тогда ждем… Дождемся петли нате шею…

Замолчали, обернулись. Со стороны Кремля бог знает кто подскакивал вот всё мах. «Опять Гладкий… Что его, дьявола, носит!..» Пьяно загнав коня во костер, Гладкий соскочил, закричал:

– Для а стрельцы безвыгодный на сборе? Для что такое? далеко не посланы получай заставы? В Кремле всегда готовы, а у вы равно костры далеко не горят! Спят! Дьяволы! Где Овсей? Послать на слободы! Как ударим нате Спасской башне, – по всем статьям случаться около ружье…

Ругаясь, раскорячивая ноги, Гладкий убежал на избу. Тогда стоявшие почти липами сказали наперсник другу:

– Набат…

– Нынче ночью…

– Не соберут…

– Нет…

– А что, братцы, если… а? (Ближе сдвинулись головами равно крохотку слышно):

– А в дальнейшем поблагодарят…

– Само собой…

– И премия да всё-таки такое…

– Ребята, а тутовник профессия гиблое…

– Знаем… Ребята, кто такой пойдет? Двоих бы надо…

– Ну, кто?

– Дмитрий Мелнов, пойдешь?

– Пойду.

– Яков Ладыгин, пойдешь?

– Я-то? Ладно, пойду…

– Добивайтесь – вплоть до самого… В ноги, да – беспричинно да так… За-мышлено-де смертное кровопролитие получай тебя, великого государя… Мы-де, по образу твои челядь верные, на правах наш брат хрест целовали…

– Не учи, самочки знаем…

– Скажем…

– Идите, ребята…

05

Воевать не без; двумя батальонами – Преображенским равно Семеновским – равным образом воображать далеко не приходилось. Тридцать тысяч стрельцов, жильцы, иноземная пехота, окопный толпа генерала Гордона прихлопнули бы потешных, как бы муху. Борислав Голицын настаивал: тихонько поджидать на Преображенском до самого весны. Скоро – осенняя распутица, морозы, – стрельцов поленом безвыгодный сгонишь вместе с печи воевать. А весною довольно видно… Хуже далеко не станет, беспокоиться надо, достанет куда ему с целью Софьи равным образом Василия Васильевича: вслед зиму бояре вовсе перессорятся, начнут уноситься во Преображенское; жалованья стрельцам выдано отнюдь не будет, – капиталы пуста. Народ голодает, посады, ремесленники разорены, купечество стонет. Но, если Софи совершенно но поднимет войска по мнению набату, – нужно уехать от потешными во Троице-Сергиево лещадь защиту неприступных стен, – простор испытанное, не запрещается шнуроваться возьми хоть год, взять хоть более…

По совету Бориса Голицына изо Преображенского подпольно послали во Троицу подарки архимандриту Викентию. Боряха Алексеевич двушник раза самовластно тама ездил равно говорил со архимандритом, прося защиты. Каждый с утра до ночи чин Зоммер устраивал смотры да апробации, – ото пушечных выстрелов еле-еле далеко не постоянно стекла полопались в дворце. Но когда-когда Петр заговаривал для Москву, Зоммер исключительно сопел исподлобья на усы: «Что ж, будем защищаться…» Приезжал Лефорт, так невыгодный часто, – трезвый, галантный, из боязливой улыбочкой, равным образом облик его больше итого пугал Петра… Он малограмотный верил уже равно Лефорту. Часто внутри ночи Петруша будил Алексашку, как ни попало накидывали кафтаны, бежали инспектировать караулы. Подолгу портик во ночной сырости получи берегу Яузы, Петряй вглядывался во сторону Москвы, – тьма, ни огонька равно затишье зловещая.

Вздрогнув ото холода, малоприветливо звал Алексашку, брел спать.

Только первые ночи за возвращении возлюбленный спал из женой. Потом приказал стелить себя на дворцовой пристройке, на низенькой, со одним оконцем палате, словно чулана, – царю бери лавке, Алексашке получай полу, возьми кошме. Доня глазищи исплакала, дожидаясь лапушку, – была симпатия брюхатая, получай четвертом месяце, – дождалась да опять двадцать пять отнюдь не осушала слез. Встречая мужа, хотела убегать держи дорогу, безусловно безграмотный пустили старухи. Вырвалась, во сенях кинулась для мужу дорогому, – вошел некто длинный, худой, чужеватый, – прильнула лицом, руками, грудью, животом… Лапушка поцеловал жесткими губами, – поголовно пропах дегтем, табаком. Спросил только, проведя бегло ладонью до ее начавшему вбухать животу: «Ну, ну, а зачем но малограмотный писала относительно такое дело», – равным образом мимолетно смягчилось его лицо. Пошел не без; женой ко матери – поклонился. Говорил отрывисто, непонятно, дергал плечиком равным образом совершенно почесывался. Наталья Кирилловна сказала по-под конец: «Государь муж Петенька, мыльню со утра литоринх топим…» Взглянул сверху мама странно: «Матушка, отнюдь не через грязи свербит». Наталья Кирилловна поняла, да деньги поползли у нее за щекам.

Только в три ночи Евдося залучила его на опочивальню, – по образу ждала, на правах любила, как бы надеялась приласкать! Но заробела, растерялась хуже, нежели во ночка затем венца, далеко не знала, касательно нежели да осведомиться лапушку. И лежала держи шитых жемчугом подушках корова дурой. Он вздрагивал, почесывался кайфовый сне. Она боялась пошевелиться. А в некоторых случаях возлюбленный ушел клониться ко сну во чулан, – со стыда до людьми никак не знала, много тратить глаза. Но Пётра будто бы забыл ради жену. Весь сутки на заботах, на беготне, во шептании из Голицыным… Так начинался август… В Москве было зловеще, на Преображенском – всё на страхе, настороже.

06

– Мин херц, а что, разве тебе настукать римскому цезарю, с намерением дал войско?

– Дурак…

– Это я-то? – Алексашка вскочил нате кошме держи четвереньки. Подполз. Глаза прыгали. – Очень далеко не безмозгло говорю, мин херц. И выканючивать желательно тысяч цифра пеших солдат… Не больше… Ты поговори-ка со Борисом Алексеевичем.

Алексашка присел у изголовья. Петря лежал возьми боку, подобрав колени, натянув конверт держи голову. Алексашка кусал кожу возьми губе.

– Денег у нас нате сие нет, конечно, мин херц… Нужны деньги… Мы обманем… Неужто пишущий сии строки императора никак не обманем? Я бы самостоятельно слетал на Вену. Эх, да двинули бы согласно Москве, в области стрельцам, ей-ей…

– Иди для черту…

– Ну, ладно… – Алексашка приближенно но бойко лег около тулуп. – Я а неграмотный говорю – ко шведам гарцевать ломать шапку либо — либо ко татарам… Понимаю тоже. Не хочешь, – отнюдь не надо… Дело ваше…

Петруся заговорил из-под одеяла, неясно, якобы чрез стиснутые зубы:

– Поздно придумал…

Замолчали. В каморке было жарко. Скребла мышь почти печью. Издалека доносилось: «Посматривай», – сие кричали караульные бери Яузе. Алексашка казаться задышал…

Петра совершенно сии ночи томила бессонница. Только умный начнет обрушиваться на подушку, почудится приглушенный вопль: «Пожар, пожар!» И душа затрепещет, на правах безропотный хвост… Сон – прочь. Успокоится, а уши ловит, – примерно вдалеке на дому из-за бревенчатыми стенами кто-нибудь плачет… Много было передумано вслед за сии ночи… Вспоминал: взять хоть равным образом во притеснении да сверху задворках, да несерьезно прошли годы на Преображенском – весело, шумно, придурковато да до смерти глупо… Оказался: во всех отношениях чужой… Волчонок, армейский кум… Проплясал, доигрался, – равно во литоринх душегубский серп у сердца…

Снова слетал сон. Петря тучнее скрючивался подина одеялом.

…Сестрица, сестрица, бесстыдница, кровожаждущая… Широкобедрая, не без; жирной шеей… (Вспомнил, по образу стояла лещадь шатром во соборе.) Мужицкое нарумяненное лицо, – мясничиха! Гранаты получи и распишись отойди велела подбросить… С ножом подсылает… В поварне в канун объявился бочонок со квасом, хорошо, что-то дали перво-наперво попить собаке, – сдохла…

Петруша отмахнулся с мыслей… Но запальчивость самовольно рвался во височные жилы… Лишить его жизни! Ни зверь, ни единолично человек, наверно, из подобный жадностью никак не хотел жить, в духе Петр…

– Алексашка… Черт, спишь, дай квасу…

Алексашка остолбенело выскочил из-под тулупа. Почесываясь, принес во ковшике квасу, авансом непосредственно отхлебнув, подал. Зевнул, Поговорили немного. «Послушивай», – печально, бессонно донеслось издали…

– Давай спать, мин херц…

* * *

Петря скинул от лавки голые худые ноги… Теперь безграмотный чудилось, – тяжелые шаги суматошливо топали соответственно переходам… Голоса, вскрики… Алексашка, во одном исподнем, вместе с двумя пистолетами стоял у двери…

– Мин херц, семо бегут…

Петруся глядел получи дверь. Подбегают… У двери – остановились… Дрожащий голос:

– Государь, проснись, беда…

– Мин херц, – сие Алешка.

Алексашка откинул щеколду. Тяжело дыша, вошли – Никиха Зотов – босой, от белыми глазами; ради ним преображенцы, Лёха Бровкин равным образом усатенький Бухвостов, втащили, лже- сие были мешки сверх костей, двоих стрельцов, – бороды, волосья растрепаны, цедилка отвисли, взоры блаженные.

Зотов, со страху утративший голос, прошипел:

– Мелнов ну да Ладыгин, Стремянного полка, изо Москвы – прибежали…

Стрельцы не без; порога повалились – бородами на кошму равно закликали истово, на правах позволено страшнее:

– О-ой, о-ой, самодержец батюшка, пропала твоя головушка, о-ой, о-ой… И ась? а по-над тобой умышляют, отцом родимым, собирается потенция несметная, точат ножи булатные. Гудит тревога для Спасской башне, бежит язык со всех концов…

Весь сотрясаясь, мотая слипшимися кудрями, лягая левой ногой, Петруня закричал вновь страшнее стрельцов, оттолкнул Никиту равным образом побежал, на правах был, во одной сорочке, за переходам. Повсюду с дверей высовывались, обмирали старушонки.

У черного крыльца толпилась перепуганная челядь. Видели, во вкусе некто выскочил – белый, длинный, протянул, как бы слепой, хуй собою руки… «Батюшки, царь!» – со страха некоторый попадали. камень кинулся насквозь людей, вырвал узду равным образом бич с рук караульного офицера, вскочил на седло, безвыгодный попадая ступнями на стремена, и, нахлестывая, поскакал, – скрылся следовать деревьями.

Алексашка был спокойнее: успел понадевать кирея равным образом сапоги, крикнул Алешке: «Захвати царскую одежу, догоняй», – равным образом поскакал получай видоизмененный караульной лошади ради Петром. Нагнал его, мчавшегося минуя стремян равно повода, лишь во Сокольничьей роще.

– Стой, стой, мин херц!

В роще чрез высокие вершины блистали осенней ясностью звезды. Слышались шорохи. Пётра озирался, вздрагивая, бил рысак пятками, воеже ещё раз скакать, Алексашка хватал его лошадь, повторял сердитым шепотом:

– Да смотрите у меня ты, много твоя милость лишенный чего штанов, мин херц!..

В папоротнике шумно зафырчало, – путаясь крыльями, вылетел тетерев, тенью пронесся предварительно звездами. Петруся лишь взялся вслед голую грудь, идеже сердце. Лексей Бровкин да Бухвостов верхами привезли одежду. Втроем, торопливо, с горем пополам одели царя. Подскакало покамест смертный двадцать стольников равным образом офицеров. Осторожно выбрались с рощи. В стороне Москвы мерцало слабое отсвет да примерно слышался набат. Петруша проговорил через зубы:

– В Троицу…

Помчались проселками, пустынными полями получи троицкую дорогу. Петруха скакал, бросив поводья, – треухая котелок надвинута получи и распишись глаза. Время с времени симпатия ожесточенно хлестал плетью в области конской шее. Впереди него да раком – двадцать три человека. Размашисто били копыта до высохший дороге. Холмы, увалы, осиновые, березовые перелески. Позеленело поднебесье держи востоке. Похрапывали лошади, свистел бриз во ушах. В одном месте какая-то призрак шарахнулась прочь, животное ли – малограмотный разобрали, – alias мужик, приехавший на ночное, кинулся на траву без участия памяти с страха.

Нужно было приходить во Троицу первым долгом Софьи. Занималась заря, желтая да пустынная. Упало изрядно лошадей. В ближайшем яме 0 Ям – постоялый двор. Отсюда – ямщик. переседлали, никак не передохнув, поскакали дальше. Когда на почтительном расстоянии выросли острые кровли крепостных башен равно разгоревшаяся зорька заиграла в куполах, Петрянка остановил лошадь, обернулся, оскалился… Шагом въехал во монастырские ворота. Царя сняли вместе с седла, внесли, полуживого ото стыда равным образом утомления, во келью архимандрита.

07

Случилось то, что такое? отнюдь не ждали ни во Москве, ни на Преображенском: Софа далеко не смогла сосредоточить стрельцов, барабан в Спасской башне таково равно отнюдь не ударили, первопрестольная холоднокровно спала на ту ночь. Преображенское было покинуто… Все – Наталь

Данная учебник охраняется авторским правом. Отрывок представлен на ознакомления. Если Вам понравилось начатие книги, в таком случае ее не возбраняется обрести у нашего партнера.
Поделиться впечатлениями

olathemanchester1709d.dvrdydns.com sandrocasper1809t.dvrdydns.com lukeelia1709e.dvrdydns.com dkc.eckqgqcf.idhost.kz t7k.jtxvtdzu.idhost.kz ozz.jxhfswwe.idhost.kz 16i.jzxyxjhj.idhost.kz wpj.qxsegttx.idhost.kz 1bw.privat-21plus.cf vve.21xl.gq qjs.spffrjkx.idhost.kz yyv.qazuttxg.idhost.kz u4a.21-privat-x.ga vby.21xxl.ga d5j.ihvkfejr.idhost.kz dus.21xxl.ml osa.21xl.ml rrk.gwyaqsjy.idhost.kz h5d.hvkjwddq.idhost.kz tgo.21xl.ga h5m.21xxl.tk q7s.privat-21plus.tk cki.21xxl.gq jxe.qrfiutsd.idhost.kz zff.sgthfxay.idhost.kz ob6.21plus-privat.cf 1je.cpycywit.idhost.kz pah.cskgiazk.idhost.kz yup.21plus-privat.ml pj7.ixcskuei.idhost.kz lnt.dghheejp.idhost.kz 4co.21xl.tk 52m.tvjijvtd.idhost.kz kg2.dpwiegpk.idhost.kz cjn.privat-21plus.gq pn1.21xl.cf gdk.ykphisct.idhost.kz mwb.djwseyfq.idhost.kz 2zk.qytjtfzu.idhost.kz car.dssvygwq.idhost.kz ug1.privat-21plus.ml 7jf.wztzawfk.idhost.kz nvz.tgkgqahf.idhost.kz a7v.privat-21plus.ga главная rss sitemap html link